Об иронической анахронии
Об иронической анахронии
Ирония в строении смысла: значение, принадлежащее одновременно «двум семантическим рядам». Ирония в строении времени: из черного ветра, который дует из пустоты русской истории, постепенно прорастает весна; из сгнившего лаптя – молодой овес; из окаменевшей тотальности «уже» (вещи-в-себе) прорастает надежда: «еще не» наступившего, но уже присутствующего будущего. Анахрония: ирония времени, которое состоит из разрывов, взрывов и завихрений и не связывается воедино никаким трагическим нарративом, не выстраивается ни в какую конструкцию с началом, серединой и концом. Сама ирония становится связующим цементом, призванным исправить распавшуюся связь времен[679]. Исторический субъект (в данном случае большой писатель А. М. Горький) весь состоит из иронических сочетаний несочетаемого: он «…сделан из недоверчивости, набожности и иронии – для цемента. Ирония в жизни, как красноречие в истории литературы, может все связывать. Это заменяет трагедию»[680].
Параллельность времени-«уже» и времени-«еще-не», отнесение одного и того же явления к двум (временны́м) рядам – истории и современности. Именно современность, а не прошлое, оказывается неизвестным компонентом в этом ироническом уравнении. Превращение формалиста в историка литературы продиктовано вопрошанием о современности; как раз здесь и возникает отличие современности от синхронности, современников – от призраков «хронологической иллюзии», а также вопрос о том, каким образом «современное» составляет (и составляет ли) «настоящее» во всех значениях этого слова: настоящее в смысле реально ощутимого (а не фиктивного, привычно-автоматического), настоящее как неподдельное (в отличие от поддельного, орнаментального, симулятивного или просто пошлого), настоящее как имеющее место в момент говорения, сейчас. Ирония позволяет разводить все эти омонимические и на самом деле оппозиционные друг другу значения. Но, разводя, ирония остается и «цементом».
Смешное заменяет собой трагедию. Например, в брошюре, адресованной молодым писателям, тот же Горький призывает молодежь «учиться у классиков» – и при этом дважды цитирует Надсона, думая, что цитирует Пушкина. Сцементированный по ироническому принципу, Горький не ощущает, не чувствует ни Пушкина, ни Надсона, потому что исходит из ложной идеи о прошлом как о чем-то данном, как о неоспоримом наследстве. Его совет основан на общей и ему самому, и Троцкому, и вообще марксистской критике в широком смысле «мысли о неизменности всегдашней ощутимости старой художественной формы». Не понимая собственной химеричности – синтезированности из несовместимых компонентов, Горький не понимает также, что «ощутимости» Пушкина в эпоху «ощутимого» Асеева надо учиться; «настоящее» не абсолютно, как бы ни понимать это полисемантическое, одновременно принадлежащее разным рядам слово. Человек, который восхищается Пушкиным как извечной данностью, «…более всего похож на сторожа в деревне Обломовых. Этот сторож в пятницу доедал господский пирог», испеченный в понедельник[681].