В своей ядовитой заметке Шкловский указывает не только на поэтическую и историческую глухоту Горького с его наивной пропагандой литучебы у литнаследства, но и на его слепоту в отношении собственной литературной гененеалогии. Горький «…произошел от литературы младшей линии. Он вырос из французского бульварного романа, из газетного очерка. Связи с классиками у него нет, он в них ничего не понимает…»[682]: Горький всего лишь «убежден, что он воспринимает классиков», поэтому его Пушкин – «не настоящий», во всех смыслах.
Старое явление искусства не ощущается. Мы живем и вчуствоваемся в них по традиции ‹…› Тот Пушкин, которого всякий понимает, это Пушкин не настоящий, с неощутимой формой, и легко переходящий в Надсона[683].
Старое явление искусства не ощущается. Мы живем и вчуствоваемся в них по традиции ‹…› Тот Пушкин, которого всякий понимает, это Пушкин не настоящий, с неощутимой формой, и легко переходящий в Надсона[683].
«Ощутимость» старого явления надо искать не в тех произведениях, которые в качестве наследия предписываются нам гимназическими курсами или демократической русской критикой, например Белинским, «неудачным убийцей русской литературы»[684]. Формалист, занявшись историей литературы, ищет не содержание, а ощутимость, причем в таких текстах, которые не имеют статуса «сокровища» и не составляют литературного наследства; отсюда интерес формалистов к истории литературы XVIII века. Однако и здесь вопрос ставится не о прошлом, а о современности: «потому что занятия историей ‹…› – это один из методов изучения современности»[685].
Ирония – «прием одновременного восприятия двух разноречивых явлений» – оказывается полезной не только для остранения синхронии, но и в диахронии. Исторический факт – двусторонняя единица, одним лицом обращенная в прошлое, другим в будущее, и между ними – великое неизвестное, современность. Поразительны и поучительны иронические аналогии между самым знаменитым и плодовитым и при этом совершенно не признанным русским писателем Матвеем Комаровым[686] – и опоязовцами позднего, новоопоязовского периода конца 1920-х, ОПОЯЗа под знаком теории истории. Комаров в свое время писал популярнейшие романы, особенно знаменит был читавшийся на протяжении двух с лишним столетий всем российским грамотным сословием «Милорд глупый»; он был автором популярных исторических произведений – как, например, книги о знаменитом разбойнике, провокаторе и впоследствии писателе Ваньке Каине; Комаров также занимался производством книг полезных советов, письмовников, сонников, повестей об экзотических странах и многого другого[687]. В историю литературы он не вошел, но вместе со своим героем «английским милордом Георгом» сохранился в памяти, и не только у Некрасова, но больше всего в преданиях XIX века в качестве любимого детского чтения в просвещенных семьях и лубочной литературы для народа. В первом качестве его высоко ценил Белинский, во втором – Толстой, который и сам свои рассказы для крестьян называл «милордами», то есть вещами в духе дешевого романа Комарова.