За эту совершенно оригинальную попытку ради понимания современности написать социологическую историю литературного производства Шкловский был предан анафеме устами академического историка литературы Григория Гуковского, в частности, обличившего Шкловского за халтуру и антиисторические анахронизмы[688]. А между тем именно иронические аналогии между литературным производством XVIII столетия, то есть до официально признанной эпохи русского литературного языка и русской литературы, и литпроцессами в социалистической символической экономии до наступления соцреализма представляются бесценными с критической и теоретической точки зрения. Комаров предстает перед читателем конца 1920-х годов как фигура, легко узнаваемая: это не тот воспетый Некрасовым полуграмотный лепила со своим «Милордом глупым», которого тащит с базара неразборчивый мужик. Наоборот, Комаров у Шкловского – это профессионал пера, который зарабатывает себе на жизнь писательским и издательским ремеслом; он первопроходец от литературы и литературного быта; изобретатель жанров и сюжетов; человек труда, вынужденный отдавать свое перо в услужение, но вместе с тем и свободный предприниматель на ниве книгопечатания; знаток собственной аудитории и ее просветитель, неутомимый работник демократической культуры.

Мы узнаем и самого Шкловского в этом портрете предшественника – «жителя Москвы». При этом Шкловский не занимается нарциссической эксплуатацией прошлого, ища в Комарове себя, – скорее им движет ироническая солидарность с этим самым знаменитым двойником, ударником литературного производства, самым работящим и самым неудачливым среди русских литераторов. «Матвей Комаров» – это выдающийся и совершенно не признанный эксперимент по переносу опоязовской антифилологии, с одной стороны, и лефовской художественной критики, с другой, на историю; это первопроходческая попытка предложить методологию и теорию истории. Как и последовавшие за ней работы (например, несправедливо забытую «Словесность и коммерцию»[689]), академическая позитивистская наука в лице Григория Гуковского разнесла эту попытку «номадической», «малой» исторической науки в пух и прах[690]. Трудно сказать, сколько в этой критике было желания защитить прошлое от анахронического вторжения настоящего, а сколько – защитить настоящее от радикального остранения в результате вторжения прошлого. Ироническая история литературы с ее интересом к «младшим ветвям», к персонажам, которых впоследствии Шкловский не без умиления назовет «веселыми уродами»[691], как будто прорастала в современность, как овес сквозь лапоть, сквозь структурные аналогии между послепетровским XVIII веком и культурной революцией в СССР раннего сталинского периода. Это характерно вообще для исторических исследований бывшего ОПОЯЗа: не только забавный Комаров, но и молодой Толстой, и стареющий Грибоедов, и все исчезнувшее поколение «людей с прыгающей походкой» – целая галерея иронических (вместо трагедии) образов, «веселых уродов», изобретенных формалистами в качестве исторического инструмента для критики современности, конструктивная ироническая аналогия современности как пародии на прошлое.