– Дафна, все хорошо? Прости, надеюсь, ничего, что я передал трубку Рихарду?
– Да, то есть нет, ничего, и ты не виноват, потому что не сказала, что он беспокоит меня последние несколько месяцев.
– Что? Что он делает?
– Ой, да ничего такого, просто пишет имейлы, звонит постоянно, несколько раз приставал на улице.
– Какой кошмар. Надо было рассказать мне, я бы не стал давать ему трубку!
– Да, прости. Ты же не сказал ему, где я живу?
– Нет, конечно. Он и не спрашивал.
– Тогда не волнуйся, ничего не случится.
– Но я не за этим звонил. Ты как сейчас?
– О, все в порядке.
– Правда? Мне вчера звонила Кэт. Она уехала из Берлина, ты в курсе?
– Да, я в курсе.
– Она попросила присмотреть за тобой. Кажется, она беспокоилась о чем-то. Ты точно в порядке? Может быть, помощь нужна?
– Нет, Габриэль, правда. Наверное, она волновалась, потому что я рассказала, что мы с Милошем сильно разругались. Но теперь все в порядке.
– Ладно.
– На самом деле мне пора, мы с ним как раз встречаемся, – добавила я.
– О, ладно. Береги себя, Дафна. Напиши или позвони, если захочешь прогуляться.
– Конечно! – соврала я, уверенная в том, что он будет и дальше игнорировать мои сообщения, если я предложу встретиться. Я выкинула остатки свеклы и набрала себе ванну. Не знаю, верила ли я тогда Габриэлю. Возможно, он дал Граузаму мой адрес. Что тогда имел в виду Граузам, сказав: «Ты переехала в наш район», – если Габриэль не сказал ему, где я живу?
Но Габриэль был у Касс всего однажды, когда помогал мне перевозить вещи, и я не думала, что он запомнит точный адрес. Возможно, он и не давал точного адреса, но сказал, что я переехала от Э.Г., из Кройцберга в Нойкёльн. Граузам жил в том же районе, в нескольких километрах от Касс. Я знала это, потому что, несмотря на желание напрочь забыть о нашем знакомстве, была однажды в его квартире, забитой хламом, сломанными радио и книгами по йоге. Он приготовил что-то сложное, но несочетаемое: лингвини с лимоном, горьким красным редисом и фисташками. Дом его был несуразным, неубранным, там было много вещей, но никакой атмосферы. Это немного покоробило тот образ, который я создала у себя в голове, и открыло мне глаза на него настоящего: того, кто до сих пор помнит, что не вышел в финал по футболу в начальной школе; кто лишился девственности чуть позже, чем другие, потому что был «слишком обходительным». Того, кто отвергал свое буржуазное воспитание и кто лучше будет корчить из себя марксиста, нежели поможет другим своими средствами. Безвольный, отвергнутый нытик, еще и опасный – опасный потому, что, подобно многим слабакам, хотел обрести власть насилием. Я знала, что он хитро и с налетом обыденности выудит из Габриэля нужную информацию. Я не могла винить друга за то, что он дал Граузаму мой адрес. Я не говорила, что это нужно скрывать.
Я наполнила ванну до самых краев. Чтобы принять очень горячую ванну, надо вести себя так, будто погружаешься в ледяную воду. Я медленно, сантиметр за сантиметром погрузилась, позволяя телу постепенно привыкнуть к высокой температуре воды: стопы, бедра, живот, ключицы. Я только начала расслабляться, как услышала крик, опять. Когда я высовывалась из воды, он был едва слышим, а когда погружалась, чтобы помыть волосы, он становился таким громким, будто кричавшая женщина мылась рядом со мной. Гугл говорит, что звуковые волны в воде распространяются дальше, чем в воздухе, так что было логично, что в воде ее вой становился громче. Странный эффект: тишина и покой ванной контрастировали с отчаянными криками, стоило мне по уши окунуться в воду. Я залезла в кровать и зашла в «Фейсбук». Милош всю неделю выкладывал видео и фото с фестиваля. Я посмотрела их несколько раз, как одержимая, наблюдая за женщинами, которые крутились и танцевали вокруг него, за женщинами в солнцезащитных очках и топах-халтерах, которые выглядели совершенно собранными и в то же время беззаботными. Я вышла на их личные странички в «Фейсбуке», узнала их имена и пролистала фотографии. Красота без усилий, счастье без усилий. На одном видео девушка в бикини и мини-юбке что-то ему говорила, а он, видимо, не мог расслышать, поэтому наклонился ближе, и она приблизила губы к его уху. Он придержал ее за запястье. Я представила Милоша с ними – жестокая ревность перемешалась в мыслях с желанием. Потом я уснула.
Проснулась и вскочила как ошпаренная. Сначала я подумала, что мне снова разбили окно, но оказалось, в него просто колотилась муха. Я встала, чтобы открыть его, но вдруг пол как бы перевернулся, я оказалась на нем, совершенно не помня, как упала. Все стало казаться плоским и странным, будто весь объем реальности схлопнулся, как банка колы. Сперва я решила, что воплотился мой худший кошмар: кто-то перенастроил гравитацию и меня сплющит в тонкую пластину атомов. Я попыталась встать, но руки не слушались, и я не могла ухватиться за кровать, а пол снова навис надо мной. Может, я все-таки случайно съела ЛСД-еду Касс? Сердце колотилось, а остальное тело было словно безвольная глыба замерзшего жира. Я скрючилась, зажав голову коленями; все было далеким, нереальным, осталось только электрическое жужжание в груди и ледяные конечности. Я дотащила себя до раковины, вода полилась мне в желудок, но я снова рухнула на пол. Видно было, как пульсируют впадинки моих ключиц. Я попыталась вдохнуть медленно, но кислород лишь распалил бешеное сердцебиение. Мысли заметались, пытаясь догнать сердце, я очутилась на грани совершенной паники. Наверное, мне просто нужен сахар, подумала я. Надо что-то съесть. Я не хотела ничего брать из холодильника Касс и пошла в шпэти.
Свежий воздух вроде помог, все немного пришло в норму. Ближайший магазин был в паре минут и, по идее, работал круглосуточно, но я не удивилась, обнаружив, что он закрыт. Было ровно пять утра, и я не сомневалась, что мой любимый шпэти, которым владели армяне и где я была с Кэт, уже открылся. Я взобралась на свой велосипед и медленно покатила туда. Стало спокойнее. Небо низко нависало, улицы пустели, казалось, будто я плыву меж бархатных кулис театра. Но мое дыхание все время сбивалось, а асфальт плавился под колесами, как тающее масло. Пристегнув велосипед, я осознала, что все очень плохо. Темнота накрывала меня, как крылья мотылька. Я вошла в шпэти, который был плоским, как на картинке, и рухнула на пол прямо у прилавка.
–
– Кажется… Можно мне просто чего-то сладкого?
Он достал из холодильника клубнично-земляничный сок. Я попыталась достать соломинку из обертки, но уронила ее. В руках словно не было костей, как в надутых резиновых перчатках. Он поднял соломинку и вставил в коробочку.
–
– Не знаю… думаете, нужно?
Он пожал плечами, выглядел совершенно беспомощно и встревоженно, что меня напугало. Такой точно не знает, как сделать сердечно-легочную реанимацию.
– Вызовите, пожалуйста, – сказала я вдруг сломавшимся голосом. – Пожалуйста, пожалуйста, можете позвонить им?
– Мане! – крикнул он, все еще сидя рядом на корточках с пакетом сока. – Мане, иди сюда. – Одна из нимфоподобных дочек вышла из-за служебной двери в сорочке. Она выглядела сонной и ошарашенной. – Мане, звони в «Скорую»!
Я слышала, как она говорит по телефону, и меня охватило сожаление, но держать лицо сил уже не было. Меня трясло, я откинулась головой на пол, перевернув пакет сока.
– Ой, ой, ой, – ахнул он, пытаясь отвести мои волосы от розовой жидкости. – Мане, неси одеяло!
– Я прошу прощения, – выдавила я каким-то незнакомым голосом, но затем поняла, что на самом деле говорю именно таким подавленным, по-детски умоляющим тоном, а мой голос в привычной жизни – это фикция. Меня уже знобило.
Мане принесла одеяло без пододеяльника и накинула мне на спину. Отец с дочерью смотрели на меня так взволнованно, что я испугалась, все ли в порядке у меня с лицом. Я вскочила и схватилась за него, но не нашла ничего особенного: тот же крупный нос и смешанный тип кожи. Возможно, дело было в цвете: желтый, признак печеночной недостаточности; или кровоподтечно-синий. Я попыталась встать, но рухнула на ноги, как раненый олененок. До меня дошло, что огромная лужа подо мной – это не только сок. Откинула одеяло, ожидая там озеро крови, но увидела лишь розовые разводы вязкого сока, размываемые мочой.
– Боже, простите меня, пожалуйста! – Схватилась за голову. – Мне дико стыдно!
Мане снова уложила меня, от чего мне стало гораздо, гораздо хуже, но я не осмелилась сказать об этом. Я перевернулась на живот, сердце заколотилось об пол. А что, если кто-то зайдет в шпэти? Слишком рано для серьезного потока, но что, если какие-то дети-тусовщики заглянут за покупками по пути из клуба? Им, наверное, будет жаль армян, на которых свалилось такое недееспособное существо, которое должно лежать в больнице и которому нет места среди воздуха, света и молодости. Возможно, они правы, подумала я. От маргиналов в метро меня отделяли лишь конформизм и толстая пачка денег от родителей, которая убывала с каждым моим безработным днем. Спустя пару минут на полу меня пронзил очередной болезненный приступ в сердце. Я вскочила и стала бродить по магазину, стараясь обходить бледно-розовую лужу, растекавшуюся по плитке в проходах. Время от времени в матрице ужаса случался сбой, все более-менее прояснялось, и я понимала, что это, скорее всего, паническая атака, а не сердечный приступ. А потом я снова теряла рассудок, потому что этот вариант мне точно так же не нравился. Вряд ли безумие было хоть чем-то лучше инфаркта. Какие у тебя есть шансы, если выбор стоит между мозговой и сердечной дисфункцией? Я тяжело дышала, но кислород не поступал, как у умирающего туберкулезника из «Волшебной горы». Может, мои родители найдут санаторий типа «Бергоф», где-то в горах, с чистым воздухом и сексуальными утехами. Тут приехала «Скорая», и я окончательно сдала. Пока, сказала нимфоподобная дочка и махнула меня косой по лицу, потянувшись положить пакет сока мне в сумку. Такая добрая, лучший человек того утра. Я посмотрела на оставленный у шпэти велосипед. Придется вернуться за ним позже, подумала я, когда мне наложили жгут и стали искать вену.