В карете «Скорой» двое мужчин, по сути, игнорировали меня и переговаривались о
– Я знаю немецкий! – заорала я истерично. Они затихли и молчали до самой больницы, сделав сирены громче, словно в знак моей мелодраматичности.
Вскоре мы приехали в больницу «Вивантес» у канала Ландвер.
Я часами сидела в приемной, стараясь быть терпеливой, но переживала, что они явно не понимают срочность ситуации. Я то и дело спрашивала, скоро ли придет врач, потому что у меня все еще до боли колотилось сердце, или может ли меня осмотреть медсестра, потому что капельница закончилась и кровь начала высасываться вверх по трубке. Девушка в регистратуре, которая сидела и что-то печатала, закатила глаза и повторила уже на английском, который был хуже моего немецкого, что никого нет и надо подождать, пока меня вызовут. Я надеялась, что этот игнор означал, что все не так плохо. Наконец пришла врач и позвала меня. Я прошла за ней в помещение за ширмой. Она измерила мое давление, пропальпировала живот и заставила взвеситься. Спросила меня о суицидальных мыслях, качестве сна и дефекации – все слегка неодобрительно. Затем дала мне крупную белую таблетку и стакан воды.
– Аддерол не принимаете? Спиды? Кокаин?
– Нет, ничего не принимаю.
– Ну, с вашим сердцем все в порядке. Пульс немного учащен, но ксанакс его умерит. – Она взглянула на планшет. – Все показатели в норме. Для вашего роста у вас очень низкий вес. Это тревожно. У вас много стресса в последнее время? Потеря близкого, смерть родственника?
– У меня были некоторые трудности.
– Выглядит так, будто у вас произошла паническая атака. Это приступ страха. Симптомы могут быть довольно серьезными: головокружение, онемение конечностей, учащенное сердцебиение. Людям в таком состоянии часто кажется, что они при смерти. Если атака повторится, подумайте об антидепрессантах. Ваша семья живет здесь?
– Нет, в Англии.
Она казалась озабоченной, но усталой.
– Что ж, берегите себя, – произнесла врач, заполняя мои бумаги, – и постарайтесь расслабиться. Вам надо научиться снимать напряжение. Советую регулярные физические упражнения или медитацию, есть много хороших видео в интернете. – Она дала мне рецепт на ксанакс. – Ну или это поможет.
18 Западный Берлин
18
Западный Берлин
Я вернулась к дому, все еще под действием ксанакса, и зашла к Лейле. Она открыла мне в пижаме.
– Лейла, привет. Извини за беспокойство, но у меня нет горячей воды. Можно у тебя помыться?
На самом деле я не хотела возвращаться в квартиру Касс и не хотела оставаться одна. А еще я хотела выяснить, слышно ли крики из квартиры Лейлы.
– Да, конечно, входи. Выглядишь разбитой. Ты что, тусила всю ночь?
– Да, типа того.
В ванной я сняла с руки пластыри. Ранки от капельницы и забора крови превратились в еле заметные точки, но у меня были нежные руки, поэтому от неуклюжего медсестринского обращения на коже выступили синяки. Ванна у Лейлы была старой и в потемнениях, но чистая. Я открыла кран, полилась очень горячая вода, хотя я так замерзла и ничего не чувствовала, что сначала даже не ощутила жара, но увидела, как порозовела, потеплела, покраснела кожа, а потом зачесалась, и я начала отогреваться. Я помылась гелем с манго, ополоснула волосы кондиционером с белой клубникой и сладкой мятой и вышла пахнущая как гниющий фруктовый салат.
Лейла стояла, прислонившись к кухонной стойке, и смотрела за своей «Биалетти». На ней была черно-белая рубашка в клетку, джинсовые шорты и домашние тапочки. Я из вежливости откусила кусочек брауни, который она испекла день назад. На вкус было сухо и пресно, как плацебо-версия шоколадного торта.
– Вкуснотища! – соврала я.
– Правда? – спросила она. – Я думаю, он совсем не удался, но ты очень вежливая, спасибо.
– Как давно ты тут живешь?
– С прошлого года. Коллега помогла с подбором квартиры. А ты когда в Берлин переехала?
– Восемь месяцев назад.
– И как тебе тут?
– Сложновато, – призналась я.
– В каком плане?
Я откусила еще брауни. Хотелось сказать, что жизнь в Берлине оказалась не такой, какой я ее представляла. Мое существование и мозг занимала неописуемо глупая тревога по мелочам. В каком молоке меньше жира: соевом или овсяном? А эта жвачка точно без сахара? Я правильно все покупаю? От взрослой жизни я ожидала куда больше… приключений. Я думала, все будет как во «Властелине колец» – точить ножи, бить врагов, скакать верхом по полям. Короче, у меня были большие надежды. Нет, не на какие-то ужасы – конечно, нет, – но я думала, что мои страдания станут в каком-то роде искупительными. Думала, жизнь, пусть и тяжелая, будет наполнена смыслом.
Хотелось сказать, что я несчастлива, но никаких возвышенных причин за этим не было, да и причины были все во мне. Я медленно и коварно разрушала себя.
– О, ну здесь немного одиноко. Думала, найти друзей будет полегче.
– Понимаю. Тебе надо почаще заходить ко мне. Принимай мои приглашения.
Мы провели вместе не один час. С ней мне было куда легче, чем с Кэт. Она была милее, мягче. Беседа текла легко и непринужденно. Она переехала в Германию в 2016 году, примерно когда я окончила Оксфорд. О семье и причинах переезда из Дамаска не распространялась. Я вообразила целую череду ужасов: открытое море, спасательные жилеты, лагеря беженцев в Турции. Позже я узнала, что она покинула Ливан с временной визой. В этом не было вообще ничего интригующего. Мой собственный побег из Лондона был куда более секретным.
Лейла занималась дизайном мебели. Я призналась, что нигде не работаю, а она напомнила мне о том, что сказал как-то Габриэль: лучше говорить «я в поиске», а не «я безработная». Она начала зевать и потирать глаза, и я встала, чтобы пойти, но Лейла протянула мне тарелку.
– Но ты не доела брауни!
– Доем позже.
– В следующий раз приготовлю тебе ужин.
– Было бы здорово, – сказала я, а на самом деле подумала: не, вряд ли.
У Касс я наконец уснула, а проснувшись, обнаружила пропущенный звонок и сообщение от Милоша, в котором он спрашивал, как дела, и предлагал встретиться в кафе «Шварцес», популярном местечке Западного Берлина. Я перерыла гардероб Касс, как фараонову гробницу, перемерила красивые девчачьи платья, которые ужасно сочетались с моими широкими маскулинными плечами, как будто снежного человека обрядили в шелк. В конце концов я нашла голубую оверсайз-рубашку от «Диор», которая могла вполне сойти за платье. Я спешно вышла на улицу, очень хотелось уйти поскорее. Я все ждала, что Граузам покажется у меня на пороге. Частично я осознавала, что это паранойя. Серьезно он мне ни разу не угрожал и только посылал имейлы, хотя я просила не делать этого, а еще названивал с неизвестных номеров. Что, по сути, ерунда. Он не приходил ко мне домой. Не применял физическую силу, кроме того случая, когда схватил меня за футболку. «Он шлет мне имейлы и заходит за мной в кофейни» – это не совсем преступление. Это поведение мужчины, которому вы нравитесь. Он следует за вами.
А я чем лучше? Я думала о Себастьяне еще годы после нашего расставания. Отправляла ему сообщения – включая те пьяные из квартиры Кэт, – на которые он редко отвечал, да и вообще получать не хотел. Хуже всего то – и мне крайне, крайне стыдно признать это, – что я знала, что он в Берлине, до того как переехать. Я волновалась, что моими действиями руководили темные, граузамские замыслы. И мое собственное поведение представляло лайт-версию моего сталкера.
Я села на автобус М29, шедший на запад. Он был полупустым, я села у окна. Мы доехали до Ораниенштрассе, проехали Чекпойнт «Чарли» и зоопарк в Тиргартене. Я перебирала упаковку ксанакса в кармане. Было жарко; пот струился по спине и рукам от подмышек вниз. Я решила открыть квадратное окошко надо мной, но не смогла справиться с задвижкой. Остальные пассажиры безучастно наблюдали за мной, спокойные, как коровы, пока я ковырялась с ручкой, крутя ее без особого результата. Я села назад, смущенная этой тщетной возней. Постаралась придумать, о чем говорить с Милошем. Он обеспечивал новизну мест – всегда находил новые интересные локации, где можно встретиться, – а я была ответственна за поиск новых тем для разговора. Это оказалось довольно непросто, потому что я мало чем занималась в течение дня, а еще потому, что у нас не было ничего общего. Поначалу эта разность была очень увлекательной. Наши отношения поддерживались намеренной и обоюдной экзотификацией: мы преувеличивали наши расхождения, смотрели друг на друга сквозь вуаль приятных клише и устаревших культурных парадигм. Он был очарован Францией, моим оксфордским образованием и той легкостью, с которой я переезжала с места на место. Я же была очарована им по обратным причинам: хотя Милош и родился в Польше, он казался настолько немецким парнем, что на него можно было лепить клеймо «Сделано в Германии © 1993». Это проявлялось во всем: его заботе об экологии, в легком отношении к наготе, его навыках в футболе и естественном, непредвзятом отношении к женщинам. Я восхищалась его квиетизмом. Он принимал друзей, город и свою жизнь, не спрашивая себя, лучшие ли это друзья и место для жизни и насколько полно он использует все возможности. Я же все время хотела что-то улучшить и сомневалась: а точно ли Берлин – лучший город? А точно ли это лучший район? А точно ли я не могу быть тоньше? А точно ли это лучшие люди, на дружбу которых я могу рассчитывать? Милош по наитию, без задней мысли делал то, что так трудно давалось мне: принимал жизнь с легкостью и достоинством. Он отдавал ей силы и энергию, не думая о том, что мог бы жить иначе.