В Юркиле был еще один Ругоев, по имени Юрки, который был настоящим музыкантом, гармонистом-вир­туозом. Все братья отца Яакко Ругоева были музыкан­тами, да и сам Яакко умеет играть. Старший сын его окончил Ленинградскую консерваторию, поработал пре­подавателем музыки сначала в Петрозаводске, а сейчас он в городе Мирном в Якутии. Дочь Нина училась в детской музыкальной школе на отделении фортепиа­но, но профессиональной пианисткой не стала; порабо­тав в издательстве «Прогресс», она ныне заведует ре­дакцией издательства «Карелия», выпускающей литера­туру на национальных языках. Младший сын Рейно изучал финский язык и литературу в Петрозаводском университете и тоже увлекается музыкой.

А среди родственников Яакко Ругоева по материн­ской линии, в роду Пекшуевых, немало художников. Это и живущий в Каяни Нийло Пекшуев, сын тети Ан­ни, ушедшей в 1944 году в Финляндию. Из него, по мнению Яакко, мог бы получиться незаурядный пейза­жист. И другой двоюродный брат, сын тети Иро, Суло, живущий в Петрозаводске, рисует очень прилично, хотя по профессии моряк. Еще есть Алекси Пекшуев, бывший преподаватель рисования, автор оформления клуба и столовой в поселке Калевала.

В книге «По деревням Беломорья» я рассказывал о том, какой была когда-то Костомукша со всеми ее «корнями и отростками», причем много важного я узнал именно от Яакко Ругоева.

Исключительные железорудные богатства Костомук­шского края были известны гораздо раньше 1946 года, когда их официально «открыла» одна из геологических партий. Первое упоминание о месторождении я обнару­жил уже в знаменитом дневнике А. Шегрена, в записи от 16 августа 1827 года. Более того, известны места, где в старину производились разработки железной руды, например, Раутасуо и Раутаоя, Луупеянлампи и Луупеянсуо. В устье Ляппяоя сохранились кучи древнего шлака, а выше по этому ручью еще недавно стояла ма­ленькая кузница, принадлежавшая Сеппя-Матти, то есть Акимайнену Матвею. Очень богато железом озеро Поаппалинъярви, в которое воды Костомусъярви текут через озера Ахвенъярви, Курнанлампи, Верхнее и Ниж­нее Куренъярви. Осенью в Поаппалинъярви хорошо ло­вилась ряпушка, но иногда вместе с неводом со дна озера поднимали комья, которые называли «апакка». Комья были тяжелые, но рыхлые — их можно было раз­дробить обухом топора. В нашем столетии, вспоминает Яакко Ругоев, профессия кузнеца в Костомукше стала забываться. Впрочем, на Ахвенъярви еще был один куз­нец, «Большой Симон» (о нем Ругоев написал рассказ). Но косы, например, возили наваривать и править в дру­гие места.

Километрах в десяти от Костамусъярви в сторону Вокнаволока находится озеро Корпанкиярви, удиви­тельной первозданной красоты, в котором добывали се­бе рыбу жители Ваталы и Прокколы. Но оказалось, что именно под Корпанкиярви залегают самые лучшие ру­ды, так что в недалеком будущем закроется глаз этого прекрасного озера: оно будет осушено.

Разрушительные перемены, совершающиеся в ланд­шафтах родного края, болезненно ранят чуткую поэти­ческую душу Яакко Ругоева. Это убедительно доказы­вает его поэма «Озера», написанная в 1956-1976 годах.

После окончания войны на месте Костомукши лежа­ли одни руины. Многие из прежних жителей обоснова­лись неподалеку — в Ухте, Юшкозере, Вокнаволоке, а кое-кто из костомукшан остался в далекой эвакуации. Самой большой трудностью оказалось выяснение судеб детей, потерявших своих родителей. Эти сироты вырос­ли в детских домах, большинство из них полностью об­русело, и далекая родная сторонка осталась для них неизвестной. Но даже среди этих уроженцев Костомук­ши, по мере их взросления, появляется немало таких, кого начинает тянуть на родину.

Выходцев из Костомукши можно встретить не толь­ко в разных краях Советского Союза, но и в Финлян­дии, куда часть их переселилась еще до революции, часть — во время смутных лет гражданской войны и в 1944 году. Кое-кого унесло в более ранние годы да­же в Америку. А один парень из ближней деревни Койваярви угодил в Англию! Там он, по слухам, стал вра­чом и занимает видное положение, однако родной Ка­релии не забывает и переписывается со своими родст­венниками, причем письма им пишет на финском язы­ке. Уже в детские годы он был, говорят, очень бойким. Так, во время первой мировой войны быстро научился разговаривать по-немецки от немецких военнопленных, что работали в мастерских Кемского паровозного дело. Потом, когда пришли английские оккупанты, научился говорить по-английски. И английские солдаты полюбили мальчонку настолько, что, когда уходили из Карелии, взяли его с собой.

Яакко Ругоев, разумеется, знает, что Костомукша больше уже никогда не станет прежней. Но он очень хо­чет, чтобы жители новой Костомукши все же не забы­вали прежних насельников края и трудов их. «Неуже­ли и моя полоска зарастет лесом, как позарастали рос­чисти, что вскопали отец и мать на каменистых суоярвских косогорах. А ведь когда-то на этих полях колоси­лись озимая рожь и ячмень, росли густые овсы, сладкая репа, картошка. Правда, хлеба порой не хватало даже до половины зимы — питались вяленой рыбой, пареной репой да толченой картошкой, но с голоду не уми­рали...».

Для тех, у кого корни еще хоть как-то удерживают­ся в Костомукшском краю, а также для тех новоселов, кто только теперь обосновался здесь, готовит Яакко Ругоев свою краеведческую книгу о Костомукше. Не­смотря на то, что за 1980-е годы количество Костомукш­ских материалов значительно возросло, особенно за счет магнитофонных записей, расшифровка которых за­нимает много времени, Ругоев сумел написать вчерне некоторые куски этой книги.

Яакко Ругоев поднимает свой голос также в защиту родного языка. Однако нотки надежды в этом голосе едва слышны. В мае 1975 года Ругоев писал: «Почти дочиста можно вырубить лес, но надежда теплится: ведь от семян одиночных деревьев еще может взойти новый лес. Если же слово мхом зарастет и деревья песенной рощи засохнут, дети не будут знать, как на родном языке называется солнце».

В 1985 году на VI съезде писателей РСФСР Я. Руго­ев призывал решительно изменить отношение к нацио­нальным языкам. Он, в частности, подчеркивал, что не­обходимо организовать обучение родному языку в шко­лах Карелии и даже в детских садах и яслях предо­ставить детям возможность разговаривать на родном языке.

Заботится Ругоев и о судьбе духовного наследия на­родов Карелии: «Культурные традиции живут по всей Карелии. Особенно многообразно фольклорное богатст­во: руны, сказки, пословицы, танцы, музыка, приклад­ное искусство. Сейчас главное — эффективная собира­тельская работа, которая должна охватить все уголки Карелии. Наш долг — собрать и сохранить хоть что-то для¹ вступающего в жизнь молодого поколения. Ведь карельское культурное наследие является частью миро­вой культуры».

ПЕККА ПЕРТТУ ИЗ САЛМЕНКОРВЫ

ПЕККА ПЕРТТУ ИЗ САЛМЕНКОРВЫ

Уже во время первых поездок в Советскую Карелию мне приходилось слышать о Пекке Пертту, но встре­титься с самим писателем не удавалось. Всякий раз мне сообщали: Пекка в Салменкорве. И вот в 1968 го­ду мы с Вяйне Кауконеном приехали на неделю в Вокнаволок, где нас разместили в одном из классов сред­ней школы на втором этаже. Мы послали в Салменкорву весточку, которую взялась доставить дочь замеча­тельной вокнаволокской сказочницы, девяностолетней Оути Липкиной, или «кёукинской бабушки», Татьяна. Она как раз собралась в Чену на рыбную ловлю и обещала заглянуть к Пекке. И вот 12 июля поздно ве­чером Пекка Пертту пришел к нам с набитым рюкза­ком за спиной. Уже взошло солнце, когда мы прервали нашу беседу, чтобы поспать хоть несколько часов. Про­снувшись, я ненадолго сходил к Паро Ремшу, обладав­шей прекрасной памятью, и кое-что записал от нее. По­том в сопровождении Пекки Пертту и председателя сельского Совета Ийвана Липкина мы отправились на берег Куйтто, где нас уже ждала моторная лодка для поездки в деревню Пирттилахти.

Столь форсированно начавшееся знакомство продол­жили новые встречи — в Хельсинки, когда Пекка Перт­ту приезжал к нам в декабре 1972 года, и неоднократно в Петрозаводске.

Пекка Пертту происходит из рода ладвозерских Перттуненов. Отсюда у него и эта родовая фамилия. Отец, Олексей Перттунен, сын Хилиппы, или «салменкорвинский Олексей», родился 10 октября 1870 года в Манчонвааре, входившей в ладвозерское гнездо дере­вень. Олексею не было еще и двадцати лет, когда он нанялся в батраки к зажиточному крестьянину деревни Кеунясъярви Юрки Иутанену и женился на его работ­нице Моарие, дочери Ийвана Лесонена. Моарие роди­лась в 1871 году в деревне Венехъярви; оставшись си­ротой, она с пятнадцати лет начала батрачить в Иутале (так назывался дом Юрки). Хозяйский дом стоял на берегу маленького озерка Иуталанлампи, ниже порога Кеуняскоски. Олексей с Моарие, с разрешения хозяи­на, приступили к строительству своей избы в Салменкорве, на другой стороне озера Кеунясъярви. Но строи­тельство затянулось почти на десять лет, потому что строить они могли только в свободное время, а его-то как раз и не хватало.

На месте будущей усадьбы рос такой густой сосняк, что не видно было озера, хотя до берега было всего метров двадцать. При выборе места для дома прихо­дилось рассчитывать, чтобы строевой лес был рядом, чтобы не так трудно было подтаскивать бревна. Сама валка деревьев происходила следующим образом: сна­чала у сосен перерубались почти все корни, а когда поднимался сильный ветер, подрубали оставшиеся, и ветер аккуратно валил деревья вместе с корневищами, так что уже не надо было выкорчевывать пни. Так расчищалось поле, которое оставалось небольшим, хотя родители Пекки не переставали его расчищать и расши­рять. Но больше всех поработал мотыгой дед Хилиппя, сын Васселея, который в 1916 или 1917 году окон­чательно покинул Манчонваару и стал жить то у Олексея в Салменкорве, то у старшего своего сына Симана в Вокнаволоке, либо в тех домах, где весь свой век батрачил. Кроме сыновей, Симаны и Олексея, у Хилиппя была еще дочь Оксение, которая вышла замуж в ладвозерскую Коссинваару. В 1920 году Оксение ушла вместе со своим мужем Коссин-Ортьё в Финлян­дию и поселилась в Хюрюнсалми.