«Наша семья вернулась из эвакуации в Панозеро, по­ближе к дому, еще во время войны. Мама некоторое время работала на лесозаготовках, потом была стряпу­хой и даже ночным сторожем. Кроме того, вместе с дру­гими женщинами возила грузы на лодке по реке Кемь. Когда война кончилась, надо было решать: как жить дальше? У мамы хватало забот с моим младшим бра­том Ристо; младшей сестры Ауне уже не было — она заболела и умерла еще в 1943 году. Сразу после осво­бождения Петрозаводска сестру Ольгу отозвали из Шомбы, где она заведовала почтой, и назначили рабо­тать на Петрозаводском почтамте. Брат Николай еще служил в армии. У нас с женой был в Петрозаводске, на улице Урицкого, свой закуток, маленькая комнатуш­ка с плитой, и у нас уже был ребенок. Мама пожила немного вместе с нами, но потом заявила, что всем нам здесь тесно. И мы задумались, куда определить маму и Ристо. Узнали, что под Сортавалой пустует много до­мов. Вот мы и отправились искать подходящее место. Дня два кружили мы по предместьям Сортавалы, пото­му что мама век прожила в деревне и не хотела жить в городе. К тому же она мечтала завести корову. Когда началась война, она сдала свою корову государству. Ох, и походили мы тогда по окрестностям Сортавалы. Хватало там красивых мест, и дома стояли целехонь­кие. Есть возле самого города большой остров, к нему через пролив паром ходит. Раньше на острове, судя по всему, жили рабочие фанерной фабрики, но в конце по­селка уцелело и несколько крестьянских домов.

Строение, которое мы выбрали, больше походило на дачу, чем на жилье крестьянина. Позади него стеной возвышалась скала, которая вечером и ночью излучала накопленное за день тепло. Домик был построен перед самой войной. На усадьбе был разбит молодой сад — несколько яблонь и ягодные кусты. До залива — рукой подать, там плескалась рыба, по берегам лежали лод­ки, которые финнами были при уходе продырявлены. Одну из таких лодок мы и отремонтировали. Плита в до­ме отсутствовала, но я набрал кирпича у дороги и сло­жил плиту, хотя никогда раньше не приходилось этого делать. Тут мама и осталась жить. Потом к ней при­ехал из Калевальского района учившийся там мой брат Ристо. Через некоторое время и сестра Ольга переехала в Сортавалу. А когда демобилизовался Николай, он то­же поселился в Сортавале.

Мама навела на усадьбе полный порядок, и к 1958 году около дома вырос превосходный сад. Здесь не бывало губительных заморозков, потому что от скал исходило тепло. Умели же прежние хозяева выбрать ме­сто для дома! Я много раз в году приезжал к ма­ме, даже написал там многие главы «Сказания о каре­лах».

Брат Николай сначала работал киномехаником, а после женитьбы ушел на лыжную фабрику в Хелюлю, поскольку там был выше заработок, да и квартиру дали. Ристо после окончания электротехнического отде­ления Сортавальского сельскохозяйственного техникума несколько лет ремонтировал старые электростанции, строил ЛЭП. В 1958 году он утонул. После этого маме стало невмоготу оставаться на острове, и вместе с до­черью Ольгой она перебралась в город. Там, в Сортава­ле, мама и умерла 17 июля 1978 года».

Следует сказать немного также о сестрах Окахвии Ругоевой. Анни, одну из четырех сестер, в 1944 году судьба забросила вместе с детьми из Вокнаволока в Финляндию, где она поселилась в Варпайсъярви, и там в Селькяле до сих пор стоит ее домик. В Финляндии Анни взяла себе новую фамилию — Паяете. Теперь она большую часть времени проводит в муниципальном до­ме для престарелых в Варпайсъярви либо гостит у сво­их детей в Каяни и в Хельсинки. Другие сестры матери писателя живут в Карелии: Иро — в Костомукше, Варвана — в Кепе, Елена — в Вокнаволоке. Об этих трех своих тетях Яакко написал прекрасный поэтический триптих.

Тетя Иро записала для своего племянника более де­сятка тетрадок воспоминаний и размышлений о прожи­той жизни. Тетрадки исписаны плотно: старые люди привыкли беречь бумагу. Яакко и сам записал от тети немало рассказов о старых традициях.

Читать Яакко научился еще совсем маленьким. Де­ло в том, что к ним в деревню прислали финского крас­нодеревщика Урхо Ярвисало, чтобы он обучил грамоте суоярвских парней и девушек. Школу устроили в род­ном доме Яакко Ругоева. И хотя уроки были рассчитаны на взрослых, мальчик тоже многое усвоил. Учебных пособий «школа» почти не имела, а классной доской служила дверь сарая, на которой учитель писал буквы углем.

В настоящую школу Яакко пошел в 1927 году в Костомукше. До школы было семь километров пути, и Яакко нашел приют у тети Иро, которая вышла за­муж в Костомукшу. Но в этой школе не было второго класса, поэтому Яакко вместе с другим суоярвским мальчиком Юхо Ватаненом пришлось перейти в Кондокскую школу. В Кондоке учительствовала Насто Пекшуева, дочь «Маленького Ийваны» из Костомукши. Она окончила в Петрозаводске педагогическое училище, начала работать в Кондокской школе и вышла замуж за командира-пограничника.

Через год Яакко вернулся в Костомукшскую школу. Школьное здание здесь было хорошее и тут же, на Келлониеми, в старом доме Васселея Окахванайнена, рас­полагался интернат. Из учителей Яакко Ругоев особо запомнил Алексея Евсеева, который был родом из со­седней деревни Вонкаярви, а также Юхо Фокина из Сопосальми и его жену Палату Борисову.

Яакко еще не успел окончить начальную школу, как умер отец. Семья оказалась в тяжелом положении, и Яакко теперь мог посещать школу только по субботам. Учитель Алексей Евсеев понимал ого трудности и, что­бы помочь ему, задавал домашние уроки на целую не­делю.

Осенью 1932 года группа Костомукшских школьни­ков, пожелавших продолжать свою учебу, поступила в шестой класс Ухтинской школы. Школа в Ухте была особенная. Ее называли школой крестьянской молоде­жи. Наряду с общеобразовательными дисциплинами в ней обучали также столярному и слесарному делу, на­выкам земледелия и животноводства. Кроме того, уче­ники занимались рисованием и резьбой. Эти уроки вел хороший учитель, в прошлом столяр-краснодеревщик, финский красногвардеец Аатами Росси. В Финляндии ему пришлось после гражданской войны отсидеть во­семь лет в знаменитой Таммисаарской тюрьме, и там он научился, в частности, делать скрипки. Какие толь­ко вещи не изготовляли под его руководством ребята в школьной мастерской — от скрипок до лодок, на которых можно было спускаться даже по речным поро­гам.

Каждой весной школа устраивала аукцион учениче­ских работ. На этот своеобразный праздник собиралось много народу. Товар шел нарасхват. Вырученные день­ги школа использовала в основном на приобретение одежды и обуви для самых нуждающихся учеников. Однако существовало неписаное правило, согласно ко­торому каждый школьник мог за время учебы изгото­вить одну вещь для себя, любую, какую хотел, — лодку, скрипку или самопрялку. Яакко Ругоев изготовил даже две скрипки, а его товарищ, Пекка Пертту, сделал себе мандолину. У самого Датами Росси скрипка была час­тично склеена из узеньких можжевеловых планок; она, кстати, до сего дня хранится у его сына Пентти в Пет­розаводске и все еще в полном порядке.

Ухтинская школа имела также свое подсобное хо­зяйство — сорок породистых коров, полдесятка лоша­дей, сорок свиней. Так что школьный интернат питани­ем был полностью обеспечен. Учащиеся работали на по­лях, ухаживали за скотом. Взрослых работников было всего четыре-пять человек. Всем хозяйством заведовал Германии Люютинен, тоже бывший финский красно­гвардеец. О Люютинене многие писали, в частности М. Пирхонен написал о нем в «Пуналиппу» в 1978 го­ду. По сей день в Калевале можно услышать о нем не­мало всяких забавных историй. Но хозяйственник он был замечательный.

В Ухте существовала коммуна «Похъян поят» («Парни Севера»), которую основали бывшие участни­ки так называемого «сального бунта». Коммунары об­завелись трактором, который одалживали школе на вре­мя молотьбы. Прочие работы на школьных полях и по­косах выполнялись, в основном, на лошадях — с по­мощью конных сеялок, косилок и грабель. Лошади бы­ли хорошие, сильные. С весенними работами обычно управлялись за десять дней, корма убирали за пару не­дель. Скотный двор выглядел как дворец и был даже покрашен.

В 1932 году, когда Яакко Ругоев пришел в Ухту, в школе крестьянской молодежи было семь классов, но вскоре школа стала десятилеткой. Рядом построили трехэтажное здание — в нем открыли Ухтинское педа­гогическое училище с преподаванием на финском языке. Учащиеся обоих учебных заведений сотрудничали меж­ду собой во многих делах, вместе занимались в литера­турном, театральном и музыкальном кружках. Самое глубокое влияние на Яакко Ругоева оказал учитель Матти Пирхонен, уроженец деревни Кивиярви.

В 1936 году Яакко окончил девятый класс Ухтинской школы. Его материальное положение было настолько трудным, что надо было как можно быстрее приобрести какую-нибудь профессию. Он подал документы в Петро­заводский учительский институт и, получив от Ухтин­ского райкома комсомола несколько рублей на дорогу, поехал. «Приехал я в Петрозаводск, — вспоминал Яак­ко. — В то время педагогический институт находился на 3ареке, при нем был открыт финноязычный учительский институт с двухгодичным сроком обучения. В пединсти­туте же надо было учиться четыре года. Я поступил в учительский, чтобы побыстрее получить специаль­ность. Как раз в те годы на улице Ленина строилось новое здание для педагогического и учительского инсти­тутов. Позднее в этом здании разместился университет. К моему удивлению, я выдержал экзамены, хотя по-рус­ски почти совсем не умел говорить. И вообще тогда мало кто из нас, ухтинских парней, мог похвастаться знанием русского языка. Но правила грамматики у ме­ня крепко сидели в голове. А задачи по тригонометрии я решил благодаря зрительной памяти, хотя самой сути дела не понимал. Зато по остальным предметам знания у меня были приличные.