Вскоре я послал в газету «Тотуус» еще пару сти­хов. Одно стихотворение начиналось так: «По карель­ским лесам партизаны идут, по лесам и болотам проле­гает их путь». И я получил ответ от Вейкко Эрвасти, который советовал писать только о том, что мне хорошо известно, то есть о школьной жизни и тому подобном. Однако в школьной жизни ничего поэтического не было и, хотя я попытался, у меня ничего не получилось. В 1946 году, когда мы вернулись в Петрозаводск, я од­нажды пошел к Эрвасти, чтобы показать ему мои новые стихи. Но как раз в этот день его увезли в больницу, откуда он уже не вернулся.

Спустя какое-то время я снова понес свою продук­цию в «Тотуус». Первым меня принял Яакко Ругоев. Просмотрев стихи, он пришел в восторг. Тут подошел Тобиас Гуттари (Леа Хело) и с удивлением стал раз­глядывать меня, явно не веря, что вот этот парнишка сам сочинил эти стихи. Мне тогда было уже 15 лет, но я был мал ростом, худой, в лохмотьях — типичный мальчишка военного времени. Несколько стихотворений опубликовали в «Тотуусе», а в «Пуналиппу» в 1947 году вышла даже целая подборка.

В следующем году в «Пуналиппу» было напечатано стихотворение «Горный ручей». На этом моя поэтичес­кая жизнь выдохлась. В этом, разумеется, я и сам был повинен, но главной причиной оказалась все же общая атмосфера. В те годы у нас царила мода на патриоти­ческие высокопарные стихи, которые должны были воз­величивать и провозглашать. А у меня такие стихи не рождались. Я по природе своей лирик. Конечно, идей­ная поэзия тоже имеет право на существование, но она не должна представлять собой голые лозунги; даже ес­ли она лозунговая, за ней должна быть своя судьба. Например, одно дело, когда поэт, прошедший войны, участвовавший в революции, пользуется языком лозун­гов, и совсем иначе это будет выглядеть, если, допустим, я стану пользоваться лозунгами. Я не изучал этот во­прос, но именно идейную поэзию можно было бы про­анализировать с психологической точки зрения, когда она превращается в «газетную поэзию» или, иначе го­воря, когда появляется разрыв между личностью поэта и его стихом. Возьмем хотя бы финскую пролетарскую поэзию: в ней идейность представляет собой подлинную поэзию, это отнюдь не словесное пустозвонство, в ней есть чувство, в ней есть жизнь.

Мое возвращение к стихотворству началось только в 1953 году. Отношение к лирике снова изменилось».

Первый сборник Тайсто Сумманена «Всходы» ока­зался сплошной лирикой. И принят он был двояко: од­ни хвалили его, другие — раскритиковали в пух и прах.

Второй сборник, вышедший в 1958 году, назван просто: «Стихи». Сам автор хотел дать название «Мыс­ли гребца», но какой-то издательский чиновник, гово­рят, начал придираться: ведь гребцу мыслить незачем, гребец должен грести! Тайсто Сумманен в то время на­ходился в Ташкенте и лично вмешаться в это дело не мог, так что название сборника изменили.

В 1961 году появился сборник «Рождение дня». О нем Сумманен сказал: «Здесь больше красок, чем во «Всходах», в котором, зато, больше чувства. Это большей частью пейзажная лирика, но в ней я стремлюсь к максимальной образности».

В сборнике 1963 года «Знаменосец» есть одноимен­ное стихотворение. В нем поэт выразил свое намерение стать продолжателем в Советской Карелии того идей­ного наследия, которое осталось от пролетарской лири­ки Финляндии. Были, правда, и другие продолжатели до него: например, Сантери Мякеля, автор ставшего знаменитым стихотворения «Немым массам», Ялмари Виртанен (известен в Финляндии под именем Юхо Йоутсен) и другие.

В сборнике «Иду» (1965) преобладают стихи-раз­мышления, часть которых написана свободным разме­ром. В то время поэту было всего 34 года, однако он уже охотно оглядывается назад, вспоминает события прошлого, например в стихотворении «История старой баржи», или друзей — писателей Николая Яккола («Предание о таежной тропе») и Пекку Пертту («Салменкорва»). Тайсто Сумманен в этой книжке, как, впро­чем, и вообще в жизни, не выступает в качестве утопис­та-реформатора, стремящегося исправить мир, но все же выражает свое отношение к каким-то отрицатель­ным, на его взгляд, отклонениям в развитии общества. Так, в уста Петри («Думы старика Петри») он вклады­вает свое огорчение по поводу того, что прежние назва­ния мест забываются и заменяются примитивными «со­временными» названиями.

Сборник «На лыжне» вышел в 1971 году. Как раз в то время состояние здоровья Тайсто Сумманена резко ухудшилось. «Кое-кто уже считал, что моя лыжня на этом кончилась, что я должен уступить лыжню другим. А я решил самим названием книги сказать, что я про­должаю идти по лыжне».

В этом сборнике опубликовано, в частности, стихо­творение, написанное в 1968 году — сразу после того, как умерла мать поэта Екатерина Ивановна Сумманен. Позднее финский композитор Тони Эдельманн сочинил музыку на текст этого очень популярного в Карелии среди финнов — как, впрочем, и в Финляндии, по моим наблюдениям, тоже — стихотворения. Во время нашей встречи в 1987 году Тайсто сказал мне, что для него это стихотворение дороже всех других. «Моя мама была настоящая ингерманландка. Она сохранила в себе все лучшие черты ингерманландских финнов: упорство, жизнерадостность, светлое миропонимание, непритяза­тельность, доброжелательность, бойкий нрав, образный, сочный язык. Лишь единственная черта у мамы отсут­ствовала: она не верила в Бога. Правда, в молодости она была верующей, но выйдя замуж за финского по­литэмигранта — «пуникки», отошла от религии».

В поэтическом сборнике «Красный мост» (1975) есть стихотворение «Вечер на Рижском взморье». В нем говорится о закате солнца, когда солнечная дорожка красным мостом ложится на воду. Этот образ подразу­мевает связь времен, соединение будущего с прошлым. Поэт недоволен оформлением обложки книги: худож­ник, по его мнению, никогда не видел, как солнечный мост перекидывается через море и исчезает. Кстати, стихи были написаны во время лечения в Юрмале.

Многие стихи сборника «Лукоморье» (1978) роди­лись летом 1975 года в доме отдыха «Таруниеми» около Сортавалы. Для больного поэта этот «Сказочный полу­остров» (так переводится название полуострова и рас­положенного на нем дома отдыха) был очень подходя­щим местом. В 1979 году он снова провел в Таруниеми полтора месяца, занимая маленький летний домик на берегу Ладоги. Он целыми днями старался находиться на свежем воздухе. Его компаньонами обычно были медсестра Сюльви Бергстрем либо знакомые петроза­водчане — финны и карелы.

В конце 1970-х годов Сумманен составил сборник своей избранной поэзии, отобрав стихи из всех девяти ранее вышедших книг (он лишь немного подправил тексты) и добавив к ним также несколько новых сти­хов. Сборник под названием «Человеческое сердце» появился в 1980 году — накануне пятидесятилетия поэта.

Следующую книгу «Зарницы» Тайсто выпустил в 1982 году. Само название сборника указывает на время рождения стихов, то есть на конец лета и начало осени. В этих стихах он размышляет о жизни, о назначении че­ловека, о судьбе.

Это были годы, когда из-за катаракты Тайсто почти совершенно ослеп. Однако поэт не перестал быть поэ­том, и стихи, оказывается, можно сочинять, ничего не видя, они даже лучше получаются, чем у зрячего, если их без конца шлифовать в уме. «Сочинение стихов ста­ло для меня сопротивлением болезни», — пояснил Тайс­то Сумманен. Правда, затруднилась переводческая ра­бота, которой он тоже любил заниматься: теперь надо было сначала выучить наизусть русское стихотворение, а потом уж, когда в уме оно примет соответствующую форму на финском языке, продиктовать кому-нибудь, кто запишет.

Приближение слепоты подгоняло поэта, заставляло торопиться. Уже много лет Сумманен вынашивал в го­лове четыре поэмы. Теперь он спешил перенести их на бумагу, пока свет совсем не померк в его глазах. «Я за­писал тексты, — рассказывал Тайсто, — но на протяже­нии нескольких лет сам не могу прочитать их, чтобы доработать». Поэмы появились в свет в 1985 году в сборнике «Кантеле декабря». Это и крупные философс­кие поэмы «Кирпичник и властелин» и «Скала двух ле­бедей». Это и многоцветная поэма «Койки» о Ленин­градской блокаде, и посвященный светлой памяти ма­тери поэта, Катри Ихалайнен, сказ о судьбе ингерман­ландской деревни Муйккала. С историей Ингерманлан­дии связана и «Баллада о Хилиппя Пелгуе и его сыне».

Хотя Тайсто Сумманен и родился в Ленинграде» своей родиной он считал все-таки деревню Муйккалу. «Для человека родина — это отнюдь не то место рожде­ния, которое записывается в паспорт и в разные доку­менты; это место, с которым связаны его самые ранние воспоминания, А мои ранние воспоминания связаны с Муйккалой. Я помню запах сырой муйккальской земли колосящуюся рожь, дожди, помню бабушкину корову, неугомонную собаку Попи, петухов и кур, расхаживав­ших по двору. Помню яблони, что росли перед домом».

Впервые в Муйккалу Тайсто привезли из Ленингра­да, когда ему было всего два года, и с тех пор до самой войны он каждое лето проводил в деревне. О Муйккале думал Тайсто и во время последней нашей встречи 20 августа 1987 года. Вообще его мысли крепко занимала Ингерманландия и особенно та активная культурная жизнь, что кипела в ингерманландских деревнях вплоть до репрессий 1930-х годов.