«В первые годы Советской власти, когда еще соблю­дались провозглашенные Лениным принципы, ингерманландцы имели возможность развивать свою культуру. Но уже в 1930-х годах, когда сталинизм завладел всей властью, все это умерло», — вспоминал Тайсто. Не­смотря на то, что сам Тайсто не был верующим, он с уважением относился к религии, поскольку она объеди­няла ингерманландцев. «Когда народ живет в окруже­нии других народов, говорящих на своих языках, ему нужен какой-нибудь стержень, чтобы было за что дер­жаться. В годы испытаний религия помогла ингерманландцам сохраниться как народу». Тайсто был рад, когда узнал, что в Царском Селе (Пушкине) — совсем рядом с Муйккалой — начала действовать финская кир­ка (церковь). «Вот открыть бы еще в Ингерманландии школы на финском языке, чтобы как можно больше ин­германландцев вернулось к своим корням».

Деревни Муйккалы, которую Тайсто считал своей родиной, давно уже нет: во время войны она оказалась на линии фронта и сгорела дотла. На ее месте построе­на новая деревня. На указателе, прибитом к столбу у моста, можно прочитать название «Муйккала», но в но­вой деревне нет финнов-ингерманландцев. Прежних жи­телей Муйккалы разбросало по белому свету. По све­дениям Тайсто Сумманена, многие из них живут в Ле­нинграде, Петрозаводске, Олонце и Эстонии. Где-то там, около Вильянди, нашлись даже родственники Тайсто. Поэт переписывался со многими выходцами из Муйккалы (ездить к ним он не мог из-за болезни) и расспрашивал их о прошлом, собирая материал для стихов о родном крае и, прежде всего, для «Сказа о Муйккале». Особенно ценными назвал Тайсто сведения, которые сообщила ему из Олонца Катри Колкконен.

Я полюбопытствовал, почему у сборника такое наз­вание — «Кантеле декабря». Тайсто объяснил: «Нес­колько лет назад по телевизору показывали выступле­ние финской музыкальной группы, и один из музыкан­тов играл на ёухикко. Это довольно простой инстру­мент, разновидность кантеле, на нем всего 3-4 струны. Мои стихи, как мне кажется, тоже довольно просты, и я дал книге такое название, чтобы подчеркнуть народные истоки моего творчества. А почему ёухикко декабрь­ский? Стихи этой книги родились в довольно мрачное время, можно сказать — в трагическую пору моей жиз­ни, в ее декабре».

Тогда, в августе 1987 года, когда состоялась наша последняя встреча, у Тайсто Сумманена уже был сдан в издательство его новый сборник с символическим на­званием «Птица Солнца». По словам поэта, в старину у финнов, карел и северных великорусов существовал обычай подвешивать под потолком выструганную из дерева белую птицу. «Она была символом света, симво­лом будущей весны. Вера в свет — это одна из тем сборника. Она возникла в ту темную для меня пору, когда я был совсем слепым. К тому же это было время, когда наша страна и наше общество как раз вступили в перестройку и появилась вера, что будет свет. Прав­да, эти стихи были написаны немного раньше, чем была провозглашена перестройка, но в них выражено ее предчувствие, ее ожидание и надежда».

«Птица Солнца» вышла в свет в дни кончины поэта. Тайсто Карлович Сумманен умер 9 февраля 1988 года. Один из его друзей, Юха Вирккунен, привез мне только что изданную книжку со следующей надписью: «Раня­щий душу привет от усыпанного снегом венков холма на могиле поэта в Сулажгоре».

ХИППИ-ГРИШАН МИКУ

ХИППИ-ГРИШАН МИКУ

Николай Лайне (Гиппиев) родился в Реболах 14 мая 1920 года. Семья Гиппиевых жила в то время на полу­острове Савиниеми, напротив Погоста, где отец как-то купил старую ригу и приспособил ее под жилье. Но че­рез несколько лет (еще до того, как Мику начал ходить в школу) отец все же построил новый дом в Погосте. Летом 1941 года, в самом начале войны, дом сгорел.

Официально отца звали Григорием Антоновичем Гиппиевым, однако во всей округе он был известен под именем Хиппи-Гриша или даже Хиппи-Гришка. Поэто­му его сына Николая называли соответственно Хиппи-Гришан Мику.

Григорий Гиппиев, 1896 года рождения, происходил из старого ребольского рода. Его отца звали Онтто.

Мать Григория, Палага Павловна, очень любила детей. Николай с удовольствием вспоминал, как она рассказывала детям сказки, пела песни — особенно, ког­да плыли на лодке. И еще запомнилось внуку, что ба­бушка была очень толстая: «Бабушка Палага ходила с нами по ягоды и грибы. Но сама она, из-за своей туч­ности, не могла собирать и только показывала нам клю­кой, где больше ягод и грибов. А когда ребятишки ку­пались, бабушка всегда была с ними — присматривала, чтобы никто не утонул. Благодаря своей полноте она плавала на воде как пробка, и мы забирались к ней на спину и прыгали с нее в воду. Если мы куда-нибудь плыли на лодке, бабушка сидела на корме и правила. Мне и моему брату Ийвану Сохвонену, как самым рос­лым, приходилось браться за весла. А грести было тру­дно, потому что весла едва касались воды: бабушка бы­ла такая толстая и тяжелая, что лодка высоко задира­ла нос».

Мать Николая, Мария Ивановна Денисова (по-ка­рельски Дуанисен Ийванан Муарие), 1898 года рожде­ния, тоже была родом из Ребол. Историю о том, как ро­дители вступили в брак, Николай рассказал мне так: «Мамина семья была довольно зажиточная. А отец был гол как сокол. И ему пришлось чуть не силком умык­нуть свою невесту, так как родители категорически за­претили ей выходить за него замуж. Они пригрозили: если пойдешь за оборванца, то домой больше не при­ходи. Но этот гнев быстро прошел. И я с малых лет помню, как по праздникам мы ходили к ним в гости, они к нам, а в горячую страдную пору помогали друг Другу».

В детские годы Мику говорил на своем ребольском говоре, заметно отличающемся от говоров, на которых говорят в северно-карельских беломорских деревнях и которые вообще ближе к финскому языку. Но в школе, куда он пошел с семи лет, преподавание велось на фин­ском языке. И надо сказать, что Николай Лайне пре­красно владел не только родным ребольским говором, но и финским языком.

Первым его учителем был финский политэмигрант из бывших красногвардейцев Антти Пало. В Ребольской школе Николай закончил четыре класса. Затем отца перевели работать в Ругозеро. Там Николай учил­ся в 5 — 8 классах, причем последний год он прожил в Ругозере один, так как семья вернулась обратно в Реболы.

Уже в школьные годы Николай Лайне начал сочи­нять стихи. Некоторые из них были напечатаны в жур­нале «Кипиня». А однажды десятилетнего Колю Гиппиева даже пригласили в Ленинград на слет корреспон­дентов журнала. Путешествие запомнилось на всю жизнь. Сначала в сопровождении пожилого односельча­нина он прошел пешком 270 километров до станции Кочкома, там сел в поезд и приехал в Ленинград. На вокзале этого огромного города мальчик из карельской глухомани, не умевший говорить по-русски, растерялся и уже готов был расплакаться, но тут к нему подошел какой-то человек и спросил по-карельски: «Это ты маль­чик из Карелии?» Так Хиппи-Гришан Мику оказался на слете корреспондентов журнала «Кипиня».

Николай Лайне о своих ранних стихах сказал, что они представляют собой всего лишь школярское рифмо­плетство и подражание.

После того как Мику закончил восьмой класс в Ру­гозере, отец посоветовал ему пойти учиться в Ленин­градское финансовое училище. И Николая вместе с его двоюродным братом зачислили в училище. Но когда юноши приехали в Ленинград, то испугались людской сутолоки и вернулись назад. Правда, в Реболы они то­же не осмелились явиться, чтобы не получить голово­мойки, и Николай Гиппиев присоединился к группе юно­шей, которые направлялись из Ругозера в Ухту для про­должения учебы. Учителю Ухтинской школы Матти Пирхонену Николай прямо заявил, что у него ничего нет, даже документов, ио он просит все-таки принять его в школу. Пирхонен понял, в чем дело, и принял Ни­колая Гиппиева в девятый класс, а документы пришли из Ленинграда позднее.

В Ухте Николай проучился всего один год. Закон­чив девятый класс, он решил, что хочешь не хочешь, а русский язык в этой великой державе тоже придется выучить, и отправился в Петрозаводск поступать на «рабфак». После «рабфака» он пошел в педагогический институт, ио уже со второго курса ему пришлось отпра­виться воевать. В армии Николай Гиппиев прослужил 11 лет, свои, как он выразился, лучшие годы.

Еще во время учебы в пединституте Николай с боль­шим увлечением читал стихи и сам занимался поэтичес­ким творчеством. Он нашел мудрого наставника — То­биаса Гуттари (Леа Хело). В 1938 году вместо финско­го в республике был введен карельский язык. Появи­лись газеты, учебники и другая литература на карельс­ком языке. Начал издаваться на карельском языке журнал «Карелия», предшественник «Пуналиппу», и мо­лодой Гиппиев был избран в состав редколлегии журна­ла. В «Карелии» увидела свет поэма «Враги», написан­ная 18-летним Гиппиевым на карельском языке. В 1939 году вышел совместный сборник стихов Николая Лайне и Федора Исакова на карельском языке под названием «Утро». Федор Исаков родился в 1918 году в деревне Койкары, с 1937 года работал ответственным секрета­рем редакции «Карелии», погиб в 1941 году под Таллин­ном.

Стихи Лайне прошли через руки Леа Хело. «Хело внимательно читал мои стихи, возвращал их мне, зас­тавляя снова и снова переделывать, — вспоминал Нико­лай. — Словом, он показывал мне, что писательский труд — это не шутка, стихи надо шлифовать».