Шестой канон Туринского Собора касается неоднократно упоминавшейся выше схизмы епископа Феликса Тревирского, явившейся продолжением тяжелой для всей Западной Церкви присциллианской смуты. Ввиду принципиальной важности понимания обстоятельств, связанных с присциллианской смутой, для адекватного восприятия требований рассматриваемого постановления Туринского Собора, следует упомянуть основные этапы в истории присциллианского движения.
В первой половине 70-х. гг. IV столетия в Испанской Церкви появился некий мирянин Присциллиан, родившийся около 340–345 гг. и обладавший для тридцатилетнего возраста незаурядными способностями проповедника[693]. Присциллиан, проповедуя и привлекая на свою сторону многочисленных адептов, начал распространять учение весьма странного характера. Как очень точно отмечает А. Пареди, «на фоне, быть может, ортодоксального аскетизма, он попытался реформировать испанское благочестие, прибегая к сомнительным средствам, например, к систематическому использованию неканонических книг, ночным собраниям в засекреченных местах, длительным постам, в том числе и воскресным, обыкновению молиться нагими, астрологическим изысканиям, привычке не употреблять в пищу облатку при причащении в церкви, но приносить ее домой. Все это навлекло на него обвинение в манихействе, в безнравственности и магии»[694].
Подобные выводы позволяют сделать постановления антиприсциллианского собора испанских епископов в Августе Цезарейской (ныне Сарагоса), который, однако, не анафематствовал Присциллиана лично. Видные хронисты, повествующие о присциллианской смуте, изложили его взгляды только в общих чертах. В частности, Сульпиций Север свидетельствовал лишь о том, что Присциллиан был гностически образован, ведал тайны нечестивых наук и искусство магов[695], Идаций Аквефлавийский кратко отмечал, что означенный Присциллиан уклонился «
Е. Бабют в исследовании, посвященном присциллианству, выделил три основные темы в присциллианском учении, и на основании редких источников, в основном касающихся истории Испанской Церкви IV–V вв., подробно рассмотрел их в главе, которую назвал «Православие Присциллиана». На основании его исследования можно утверждать, что Присциллиан не был отвлеченным богословом, а скорее мистиком, опыт которого базировался на специфическом аскетическом учении. Главной темой в богословии Присциллиана была тема отношения человека и Бога, в рамках которой он утверждал, что человек, отдавая себя Богу, приобретает безгрешную истинную природу. Имея ввиду данное обстоятельство, новейшие богословы обвиняли Присциллиана в том, что он проповедовал о человеческой душе как об эманации Божества, созвучно доктрине оригенистов. Однако, согласно утверждению Е. Бабюта, доктрина Присциллиана носила этический, а не метафизический характер и предполагала видение именно нравственного единства Бога и человека. Присциллиан воспринимал единство Бога и людей подобным тому вневременному единению, которое присутствует в Церкви у Христа и христиан, указывая на то, что аскетическое совершенствование человека на пути к этому единству подобно семи дням творения. Отметая обвинения Присциллиана в исповедании модалистической савеллианской триадологии, Е. Бабют исследовал также его учение о «Filius innascibilis» (нерожденном Сыне). Именно от этого теологумена в первую очередь откажется под угрозой анафемы на I Толедском Соборе ученик Присциллиана Симфозий Асторгский, и именно этот теологумен будет решительно осужден в таком памятнике испанской канонической традиции как «Pastor Palensiae». Однако учение о «Filius innascibilis», с точки зрения Е. Бабюта, было крайне бессистемно и в силу данного обстоятельства не имело каких бы то ни было отчетливых савеллианских черт. Оно свидетельствовало лишь об отрицании Присциллианом тварности Сына в традиционном омоусианском смысле[698].