Довольно схожи с этими мыслями основные положения большого трактата Жака Салиана[745] Amour de Dieu («Любовь к Богу»). Открывают его две книги об истинной дружбе между Богом и людьми и о тех, на кого распространяется эта дружба. Затем автор говорит о двух основных побуждениях любви к Богу: Его красоте и благости. И наконец рассуждает о плодах любви к ближнему: о любви нежной, умной, сильной, свободной, милосердной, внимательной, объединяющей, деятельной, пылкой, ревностной, бдительной и доброй. Нет ничего более характерного для благочестивого гуманизма, чем упоминание этих плодов любви и науки святых[746].

Этот неполный перечень иезуитов-представителей благочестивого гуманизма мы можем закончить именем о. Николя дю Со[747]. Ему принадлежит Traité de la confiance en Dieu, pour mettre une âme en repos et en état de recevoir toute sorte d'afflictions avec beaucoup de plaisir et de profit («Трактат об уповании на Бога, призванный привести душу к покою и к такому состоянию, дабы она принимала всякое страдание с великой радостью и пользой», Париж, 1639), уже само название которого представляет собой настоящую программу. Не менее типичен и его труд Institution spirituelle pour former les âmes a la perfection («Духовная школа воспитания совершенства в душах», Париж, 1643). Его открывает череда рассуждений о том, что «наше счастье в одном лишь Боге». Эти рассуждения служат введением к советам по умерщвлению страстей и отречению от себялюбия. Хотя во второй части автор будет пространно рассуждать о чистой любви, здесь никоим образом не говорится о безразличии по отношению к сверхъестественным благам, но только о любви, свободной от всякой привязанности к вещам земным[748].

Вторая группа французских иезуитов, – это та, которой А. Бремон посвятил целый том своей «Истории» под названием «Школа о. Луи Лалемана».

Последний родился в 1587 г., стал иезуитом в 1605, сначала преподавал философию и богословие, в 1622 г. стал ректором и наставником послушников в Руане, потом, в 1628 г., наставником третьей пробации, каковое занятие вынужден был оставить в 1631 г. по состоянию здоровья. Тогда он отправляется в Бурж, где ему не удается выздороветь, и умирает в должности ректора в 1635 г.[749] Сам он не издал ничего; он даже ничего не написал с целью возможной публикации. Doctrine spirituelle («Духовное учение»), которое издал под его именем в Париже в 1964 г. о. Пьер Шампьон[750], извлечено, как уведомляет нас издатель, из заметок, которые сделал во время третьей пробации под его руководством Жан Риголек и оставил о. Венсану Юби, который перед смертью в 1693 г. передал их Шампьону. В приложении издатель прибавил «некоторые его [Лалемана] мысли, записанные Сюреном, который тоже проходил третью пробацию под его руководством в 1630 году. Шампьон уже раньше, в 1686, в Париже, издал Vie du P. Jean Rigoleuc avec ses traites de devotion et ses lettres spirituelles («Жизнеописание о. Жана Риголека с его трактатами о благочестии и духовными письмами»). Отсюда две литературно-исторических проблемы. Во-первых, что в «Духовном учении» принадлежит Лалеману, а что Риголеку? Желая нас успокоить, Шампьон, напротив, смущает нас, утверждая, что Риголек «точно собрал» это «Учение» и что, «ни в чем не лишив его ни силы, ни благочестия, он, скорее, их ему прибавил». И во-вторых, кому принадлежит суть малых трактатов, опубликованных в 1686 г. под именем Риголека? Не представляют ли собой некоторые из них, как и «Учение», заметки, отражающие учение его учителя Лалемана? Это тем более вероятно, что они как раз заполняют собой пробелы, которые можно заметить в издании «Учения» 1694 г., если сравнить его с заявленным планом этого «Учения». Поэтому на практике очень трудно в двух томах Шампьона различить, что принадлежит учителю, а что добавил ученик. Между тем, мы должны считать, что последний, будучи исполнен почтения к Лалеману, оставался верен его наставлениям; если и случалось, что на способ их изложения влияли особенности его характера, явно отличного от характера Лалемана, то учение как таковое осталось невредимым[751]. Чем же, в таком случае, последнее отличается от учений других иезуитов, например, благочестивых гуманистов? Достаточно ли оно своеобразно, чтобы действительно можно было говорить о школе о. Лалемана?