Это учение[752] можно, по мнению А. Бремона, свести к четырем пунктам: «второе обращение, критика действия, хранение сердца, водительство святого Духа»[753]. На самом деле из этих четырех пунктов, которые Лалеман подчеркивает очень настоятельно, три не содержат ничего, что было бы, строго говоря, присуще только ему среди всех иезуитов его времени, помимо самого этого настоятельного подчеркивания. Идея «второго обращения», при помощи которого душа, уже добрая и честная, переходит к жизни, всецело духовной и отрешенной, можно сказать, подразумевается самим институтом третьей пробации, руководство которым было обязанностью Лалемана. Эта schola affectus, по знаменитому выражению св. Игнатия[754], имеет своей основной целью как раз побудить «сделать шаг вперед» тех, кто уже завершил свою подготовку, но должен стать человеком, тесно связанным с Богом и всецело самоотверженным. «Хранение сердца», как и «водительство св. Духа» – это общие места духовной литературы, о которых мы уже говорили; различается только частота и модальность рекомендаций на эту тему. Как совершенно справедливо показал о. Дюдон[755], индивидуальные оттенки просматриваются, прежде всего, в связи с темой молитвы. В отличие от тех, кто, имея в виду прежде всего новичков духовной жизни, исходит из того, что нет хорошей молитвы, кроме той, которая приводит к четким решениям, к практическим заключениям[756], Лалеман повторяет[757], что в Обществе достаточно того, чтобы молитва была «практической» в более общем смысле, «постольку, поскольку она служит совершенствованию воли и упорядочиванию прочих способностей души»; следовательно, «созерцание» в собственном смысле слова есть форма молитвы, всецело отвечающая иезуитскому призванию. Вплоть до этого момента он только воспроизводит наставления Аквавивы из письма, рассмотренного нами выше, и напоминает священникам, завершающим свою формацию под его руководством, о принципах, необходимых для ее окончания. Однако затем он идет дальше и заявляет, что совершенный апостольский труженик немыслим без дара такого созерцания (в строгом смысле излиянного), что дар этот служит настолько важным орудием апостольского труда, что св. Игнатию хотелось бы, чтобы монашествующие, завершившие формацию, посвящали молитве все время, свободное от трудов, к которым обязывает их послушание, и что, следовательно, они не должны по своему почину предаваться внешним апостольским делам, но ждать, пока их поручат им настоятели[758]. Здесь Лалеман преувеличивает логические следствия принципа, на который в действительности очень часто указывал св. Игнатий, а именно первенства духовных и божественных средств в апостольском труде. Он всецело верен мысли святого, когда великолепно развивает этот принцип, показывая, что человек истинно духовный сделает куда больше, чем проповедник красноречивый, но духовно рассеянный и мало связанный с Богом. Он прав и в том, что призывает апостолов посвящать бо́льшую часть своего свободного времени молитве, в которой св. Игнатий действительно предоставлял им полную свободу, ограниченную лишь рамками послушания. Но он заходит слишком далеко, истолковывая это позволение как повеление и прямо отговаривая иезуитов от всякой апостольской инициативы. Вся VII часть Конституций явно предписывает иезуитам, завершившим формацию, наряду с делами, возложенными на них послушанием, или же в рамках этих дел, проявлять подобную инициативу, которая достойна порицания лишь тогда, когда явно расходится с требованиями послушания[759]. Лалеман вновь отходит от учения иезуитов своего времени и даже от учения выдающихся созерцателей, таких как ла Пуэнте, утверждая, что излиянное созерцание не только в высшей степени желательно в апостоле по причине своей плодотворности, но и необходимо истинному апостолу. Между тем не следует придавать излишнее значение преувеличениям, которые являются вопросом нескольких строк, теряющихся на его превосходных страницах, и которые, возможно, отчасти следует вменить в вину тем слушателям, чьи заметки мы читаем, слушателям, которые, несмотря ни на что, были людьми еще относительно молодыми, вполне способными бессознательно исказить какое-нибудь высказывание и упустить из виду смягчающее уточнение.