– Я сама, – кивнула она.

Я могла бы ее обезоружить. Могла ударить по голове, бесчувственную, связать ее же одеждой и оставить дожидаться, пока в ней созреют паучата. Для того я и оставила ее кукольнику. Ее самоубийство стало бы моим проигрышем; я бы пришла к богу – к богу, избавившему меня от мучений детства, подарившему мне все лучшее и прекрасное в моей жизни, – неудачницей.

И все равно я не могла шевельнуться.

Я сумела только выговорить, когда она приставила блестящее острие к своему боку:

– Подожди.

– Чего? – проминая кожу острием, уставилась на меня Чуа.

– Против этого есть средство, – опередил меня Рук с ответом. – Ты лучше меня знаешь. Выпей баклажку настоя чернолиста, и яйца погибнут, не проклюнувшись.

– Чернолист растет только на морском берегу, – ответила Чуа.

– Откуда ты знаешь? – возразил Рук.

– Я всю жизнь провела в дельте.

– Последние двадцать лет – в халупе на Запрудах. За это время чернолист мог разрастись по всей дельте. Поживи еще, – добавил он, бросив на меня взгляд. – Потому что, пока ты жива, у нас есть надежда.

«Поживи, – безмолвно поправила я, – потому что мне еще рано тебя убивать».

Чуа, скривившись, обернулась ко мне:

– Дай слово, что, когда они проклюнутся, ты меня прикончишь.

– Обещаю.

Со смертью Чуа набиралось шестеро. Оставался Рук.

Под теплым ветром вздыхали камыши. Воду тронула мелкая рябь и снова улеглась. Над трупами ягуаров гудели мухи. Утро пахло кровью и гнилью.

– Где же боги? – скорее сама себя спросила я.

Пустой и бездонный вопрос. На него ответила Эла, выступив из зарослей с бронзовыми серпами в руках.

– Они здесь уже побывали, – жизнерадостно объявила она.