Визжа от страха, Евсей бросился в сани, но без лошади они не тронулись с места. Спотыкаясь, он вывел дрожащей рукой лошадь из конюшни и, позабыв снять с нее попону, стал запрягать. Несколько раз он дергал за вожжи, но конь стоял как вкопанный. Наконец сани поехали, но тут он вспомнил про тюки, оставшиеся в горнице. Их нельзя оставлять. Может быть, привидение уже исчезло?

Но привидение висело на прежнем месте. Сквозь замерзшие окна просачивалось немного света, в котором контуры лягающейся и подвывающей голой бабы показались еще более жуткими. Евсей схватился за первый тюк, но тут привидение взвыло так дико, что Евсей очнулся только в санях. Успевшая отдохнуть лошадь сразу побежала бодрой рысцой. Она сама знала дорогу домой. Воз был легче.

Пуксу-Петри поджидал в бане своего гостя с бутылкой. Затянувшееся ожидание удивило его. Что случилось? Может быть, он не понял его? Может, гость ждет его в избе, где, ясное дело, удобнее выпивать. Он оделся и пошел туда.

К своему недоумению, саней на дворе он не увидел. Из горницы доносилось жалобное завывание. Дверь была открыта настежь. Хозяин тоже испугался жуткого видения, но не в такой мере, как Евсей. Пуксу-Петри не мог не узнать свою бабу в каком угодно виде, хоть без головы. Ему не понадобилось ничего другого, как передвинуть стол на место, и жена была спасена.

Очутившись на полу, Саварние не кинулась к мужу на шею с благодарностью, позабыла даже возблагодарить бога. Она сразу же схватилась за тюки, оставленные Евсеем, и потащила их в сарай, где укрыла сеном, чтобы только Евсей не нашел их, если вернется.

Напрасно боялась. Евсей больше никогда не заезжал к Пуксу-Петри и не останавливался в его деревне. Мимо, конечно, ездил, но возле дома Пуксу-Петри нахлестывал коня, а другой рукой крестился. Во многих деревнях он, дрожа всем телом, рассказывал о том, что привидения, несомненно, существуют, особенно в ночь под Новый год... и что он своими глазами видел там-то и там-то, и было оно такое страшное, что сам бы не поверил, если бы другие описали его, но ему-то пришлось привидению даже собственность отдать.

Конец этой истории Импи слышала уже в Финляндии. Наталие, позднее Найми Хонканен, в ту ночь научилась многому. Она склонила отца отпустить ее в поездку по карельским деревням для скупки шкурок, в которых хорошо разбиралась и платила за них тканями и украшениями. Уезжая, она тайно прихватила у родителей мешок со шкурками, приготовленными для Евсея, когда он поедет в Финляндию. Она отправилась и не вернулась из той поездки домой. И позже никогда не приезжала в Лохиранту. Спрятанные матерью коробки с золотыми кольцами тоже исчезли вместе с дочкой.

2. ОТВЕТСТВЕННЫЙ ДЕНЬ

2. ОТВЕТСТВЕННЫЙ ДЕНЬ

Импи быстро поднялась по ступенькам райкома и в приемной посмотрела на часы: она явилась за пять минут до назначенного срока. На стульях сидели люди, пришедшие по тому же делу. Импи привела в порядок прическу и тоже села. Народ прибывал. Маленькая вешалка в углу едва вмещала зимнюю одежду.

Было морозное утро. Тучи заволокли небо. В комнате горел свет, от двух печек исходило тепло, но от пола дуло: под приемной располагался главный вход и холодный коридор. Импи разглядывала таблички на дверях. Наверху самой большой двустворчатой двери, обитой клеенкой, висела табличка с именем Кюнтиева Ф. X. Импи улыбнулась, вспомнив, как этот Кюнтиев Ф. X. ходил по деревне в штанах из мешковины и босиком. Он улыбался Импи заговорщицки, мол, знаем кое-что, да не скажем никому. По мнению Хилиппы, тайна заключалась в том, что его старший брат Максим неравнодушен к Импи, хотя об этом уже знала вся деревня. А теперь в приемной тогдашнего мальчишки Импи ожидала очереди на обмен партийного билета.

В приемной сидел также Яков Львович. Он говорил, кивая головой в сторону кабинета первого секретаря райкома:

— Вот человек, продвинувшийся вперед благодаря своим способностям и трудолюбию. Мы с ним земляки. Это в нашей деревне выросли такие люди, как Филипп Харитонович... Когда я вернулся с фронта, раны еще болели, особенно перед дождем. Но нам некогда было отдыхать. В лес и — в мастера. Не хватало способных людей, понимаете?

Девушка, сидевшая в приемной на кипе старых газет, положенных на стул, чтобы легче было печатать на машинке, прервала работу и с любопытством прислушалась. Говорили о первом секретаре райкома. Но когда рассказчик перешел на собственную персону, она снова застучала на машинке. Яакко продолжал:

— Тогда Филипп Харитонович, или Хилиппя, как его по-карельски звали, был еще молодым парнишкой. Я пожалел его и взял на работу, хотя лет ему не хватало...

— Значит, вы нарушили закон? — спросил кто-то из ожидавших.

— В том-то и дело! — Яакко обрадовался, что его слушали. Девушка снова прекратила печатать. — Мне так стало его жаль, что посмотрел сквозь пальцы на его годы. Мы же из одной деревни. Работал он хорошо, тихим был, все свободное время читал. Я чувствовал, что этот парень далеко пойдет. Старался посылать его на более легкие работы, чтобы у него оставалось время и силы читать...

Двери кабинета первого секретаря райкома открылись, и оттуда повалил народ. Некоторые держали красные книжечки в руках, разглядывая их, и старались вложить в старые обложки.

В кабинет пригласили следующую группу. На часах было две минуты одиннадцатого.

— Рассаживайтесь, пожалуйста. — Первый секретарь райкома с каждым поздоровался за руку, улыбаясь по-товарищески и деловито.

Когда все уселись, он, проходя к своему столу, приостановился около Импи и вполголоса спросил:

— Как там моя мама?

— Очень хорошо.

Импи не ожидала от него столь интимного вопроса в такой момент. Она покраснела, но никто этого не заметил. Филипп Харитонович сел на свое место, полистал список тех, кому сегодня предстояло обменять партийный билет, и вопросительно посмотрел на Якова Львовича. Тот в ответ понимающе кивнул с таким видом, что, мол, он объяснит, почему пришел.

Филипп Харитонович встал и начал говорить в деловом тоне, хотя по содержанию его слов был бы уместен и более торжественный:

— Как вы уже знаете, согласно постановлению ЦК КПСС, мы производим обмен партийных билетов. Это знаменательное событие в истории нашей партии и в жизни каждого коммуниста. Новый партбилет украшает портрет основателя нашей партии Владимира Ильича Ленина. Это значит, что каждый коммунист должен носить новый партбилет с честью, к этому его обязывает принадлежность к ленинской партии. Перейдем теперь к обмену. Товарищ Архипов.

Рядом с Импи поднялся стройный моложавый мужчина, на пиджаке которого виднелось два ряда орденских планок, в том числе орденов Красной Звезды и Отечественной войны. Первый секретарь райкома раскрыл новый билет Архипова и прочитал:

— Родился в 1917 году, принят в партию в 1942-м. Это хорошие даты. Ровесник революции вступил в партию в трудный год.

Яакко поднял руку:

— Филипп Харитонович, я хотел бы задать вопрос.

— Не совсем понимаю. Кого и о чем вы хотите спросить? Обмен партийных билетов — это не какое-нибудь обсуждение и не чистка.

— Видите ли, мы с Архиповым служили в одном полку...

— Это интересно, только... Это не относится к делу. — Филипп Харитонович уже досадовал.

— Наоборот, — упорно продолжал Яакко. — Я служил в комендантском взводе, точнее говоря, в охране штаба, по хозяйственным и другим заданиям...

— Сейчас вопрос об Архипове, а не о вас.

— Я и говорю об Архипове, — не отступал Яакко. — Когда вы, товарищ Архипов, успели вступить в партию? Обычно мы в комендантском взводе узнавали о таких вещах. Об этом я только и хотел спросить.

Он сел. Все недоуменно молчали, секретарь райкома был крайне удивлен. О чем здесь речь?

Один Архипов сохранил полное спокойствие. Он ответил медленно, почти дружеским тоном, глядя прямо в глаза Яакко:

— Вопрос совершенно уместный, раз вы действительно об этом не знаете, хотя мы служили в одном полку, вы — при штабе, а я — в разведвзводе. Наши землянки обычно находились рядом, когда мы, разведчики, имели возможность отдохнуть. Я не забыл того дня, когда меня принимали в партию. Прошу и вас вспомнить, это поможет прояснить вопрос. Меня приняли в члены партии 18 февраля 1942 года. Вы об этом не знали, так как в это время были арестованы и должны были предстать перед военным судом. Я не вдаюсь в причины, вам они известны лучше...

— А все-таки? — спросил кто-то.

Архипов махнул рукой и ответил:

— Говорили, что он стоял на посту, когда внезапно появилась вражеская разведка. Он растерялся и забыл дать предупредительный выстрел, а вместо этого бежал в тыл. Налет врага был отбит, а он, Яков Львович, вернулся в полк. Больше ничего особенного, кажется.

— Я протестую, я протестую! — возбужденно выкрикнул Яакко, поднимаясь с места.

Филипп Харитонович потребовал тишины.

— Слово имеет товарищ Архипов. Пожалуйста.

— Я почти все уже сказал. До вступления в члены был кандидатом в члены партии три месяца.

— Будьте добры, объясните и это. Здесь, кроме меня, мало кто знает.

— Это было то время, — смущенно начал объяснять Архипов. — Имелось постановление ЦК партии, согласно которому отличившиеся в боях могли быть приняты в члены партии после трехмесячного кандидатского стажа. У нас, разведчиков, всегда имелась такая возможность, ничего особенного в этом нет.