Из-за сумеречного леса стали пробиваться огоньки. Приближались к стройке Утуёки. Как здесь будет, когда все построят? Электростанция изменит всю местность. Поднимутся новые поселки, промышленные предприятия, города. Захочется когда-нибудь в старости приехать сюда в театр, где зажгутся хрустальные люстры. Никто, кроме него, тогда уже, наверное, и не вспомнит, что и в них горит свет электростанции Утуёки. Никто не подумает о том, кто руководил возведением этой электростанции... Одна Импи, может быть, подумает. Как случилось, что они с такой легкостью расстались? Этот вопрос удивил, вызвал жалость и раскаяние, как всегда при воспоминании об Импи.

Когда Тимофей Терентьевич приехал домой, стол к обеду был уже накрыт. Пока он после дороги мылся, жена наполнила его тарелку супом. Рюмка, бутылка коньяка и графин с водкой тоже стояли рядом с тарелкой.

Суп и жаркое были приправлены так, как умела только жена. Если бы он жил с Импи, таких блюд дома бы не водилось. Он ухмыльнулся. В лучшем случае Импи брала бы обеды из столовой или посылала бы мужа туда обедать. Он все еще продолжал думать об Импи. Эта женщина — личность. Она, скорей всего, не сумела бы стать такой послушной, не следила бы за мужем во время обеда, готовая выполнить малейшее желание хозяина.

После обеда можно было и отдохнуть. Эта привычка, как и рюмка перед обедом, появилась у него в последнее время.

Перед тем как лечь, он позвонил главному инженеру:

— Что там нового? — Узнав, что ничего, он попросил: — Распорядись перенести на завтра совещание инженерно-технического персонала. Я был на бюро райкома и не успел подготовиться. Утром посмотрим еще вместе. Скажи там, чтобы сюда не звонили. Хочу спокойно подумать.

Положив трубку, он сменил костюм на мягкую пижаму и лег на диван. Поскольку о завтрашнем совещании ему думать уже не было надобности, мысли разбрелись вольно и непринужденно. Что, интересно, сказала бы Импи, увидя его среди дня в пижаме? Не будет больше Импи гладить его виски, как делала давным-давно... Он все же попробовал представить себе это и заснул.

У Импи после возвращения из Финляндии были свои хлопоты. Продолжался учебный год с собраниями и кружковой работой. Наряду со всем этим часто приходилось выступать с рассказами о Финляндии, увиденной глазами туриста. Впечатления, полученные Импи в школах Тампере и в сельской местности, интересовали ее коллег, учителей в Мянтувааре. В ближайшие дни ей предстояло выехать в райком партии обменять старый партбилет на новый. Другие учителя уже обменяли, пока она была в Финляндии.

О Финляндии она рассказывала и в клубе, и в отдельных семьях. Потом пришел черед старушек-землячек из Лохиранты. Их Импи пригласила к себе, согрела самовар и приготовила, как умела, ужин. Бабушки пришли заранее, чтобы помочь ей спечь пирожки и накрыть стол. Вместе с ними пришла Марина, которая тоже умела готовить карельские угощения лучше, чем Импи. Такова карельская молодежь — забыла, как готовят карельскую еду, — смеялись бабушки над Импи. Так что в этом вопросе Импи относилась к молодым.

Импи рассказывала о живущих в Финляндии земляках и их детях в том порядке, в каком познакомилась с ними: об Ойве, Тауно, дяде, Хилкке и Хейкки. Марина не знала никого из них, они были для нее просто финнами, имевшими какие-то дальние родственные связи с Лохирантой. У бабушек хватало расспросов и примечаний:

— Смотри-ка, у сына Анни своя машина! — удивилась Палага.

— И он коммунист, так ведь ты сказала? — переспросила Хекла.

— Когда они умерли, Анни, дочь Тийта, и сын бабки Якимахи? — подсчитывала Муарие. — Они, кажется, наши ровесники.

— Наши, наши, — вспомнила Хекла. — На чужой земле прежде времени умерли.

Импиного дядю помнили хуже.

— Я совсем была маленькой, когда он уехал в Финляндию...

— Он приезжал в Лохиранту. В черном костюме и при галстуке. Очень был гордый из себя.

— А было чего гордиться. Из бедного дома, да в господа вышел.

В этой компании Импи решила узнать, помнят ли бабушки, как Пуксу-Петри разбогател в одну ночь? Она попросила Хеклу рассказать, как это произошло. Бабушек рассмешил уже сам вопрос. Все они заговорили разом и дополняя друг друга.

Произошло примерно следующее.

В канун Нового года деревню Лохиранту наводнили разные новости и слухи. Все началось с того, что после полудня, когда начало смеркаться по озерной дороге, размеченной вехами, со стороны Финляндии к деревне приближалась лошадь, тянувшая огромный воз. О том, что воз с грузом, можно было догадаться, видя, с каким трудом втаскивает его лошадь с озера на крутой берег. Это само по себе уже было зрелище, повторявшееся не каждый день. Окна всех ближних домов белели любопытными лицами. Маленькие мальчишки, кто на лыжах, кто бегом, прибыли к месту, но сердитый окрик возчика заставил их отступить на почтительное расстояние, а затем и разбежаться по домам с известием, что прибывший был купцом из Соутуниеми Евсеем, который возвратился из Финляндии с большим возом всякой всячины: сахара, сладостей, шелка, золота и хрусталя. Всего, что мальчишки могли вообразить или слышали из сказок.

Евсей остановился в доме, где он обычно ночевал. Хозяин дома Пуксу-Петри без шапки выскочил на улицу встречать дорогого гостя. Он обнял его и послал в избу, сам же остался распрягать коня. Лошадь, как ни была утомлена, повалялась в снегу и нехотя, прядя ушами, пошла вслед за хозяином в конюшню. Она, видно, тоже поразилась внешнему виду хозяина. Петри был в широких штанах почти от подмышек до колен и напоминал мешок с сеном, поднятый на тоненькие чурбачки: такими казались его широко расставленные ноги. В сравнении с туловищем голова у Петри была очень мала и походила на мешочный верх, стянутый веревкой.

В Карелии и дальние родственники считались близкими. Евсей и Пуксу-Петри приходились друг другу как седьмая вода на киселе, не сразу разберешься в их родстве. Но крепче, нежели родственными узами, они были связаны другими. Оба они в своих деревнях принадлежали к лучшей части жителей и дули в одну дуду. Пуксу-Петри скупал у местных охотников меха и отдавал их Евсею, когда тот держал путь в Финляндию. На обратном Пути Евсей оставлял Пуксу-Петри кое-что из привезенного — порох, ситец, соль, чай и тому подобное, а он, в свою очередь, раздавал это охотникам в обмен на меховые шкурки, не обижая при этом самого себя, хотя охотиться не умел. В деревне смеялись, что даже медведь удрал бы со страху, встретив в лесу такое чудище. При обменных операциях между деревенскими и Пуксу-Петри никогда не считали на деньги, хотя он отпускал ткани, пользуясь палкой под названием аршин...

...Торговые отношения между Евсеем, Пуксу-Петри и охотниками были в том смысле равноправными, что каждый имел полное право поступать по своему усмотрению. У Евсея было право решать, сколько чего из финских товаров он оставит Пуксу-Петри; последний также сам соображал, что из них оставить себе, а что раздать охотникам. У охотников же было полное право выбора, отдать беличьи шкурки Пуксу-Петри или разрешить самим белкам носить свои шубки.

Пуксу-Петри сделал лошади Евсея месиво и потрогал под попоной, достаточно ли она остыла, чтобы можно было дать ей воды. Поставив перед лошадью ведро с водой, он услышал, как Евсей зовет его на подмогу. Брезент с воза был снят. Виднелись мешки и ящики. Два больших тяжелых тюка, завернутых в мешковину, нужно было отнести в дом. Гость объяснил:

— Это боюсь оставить на ночь во дворе.

В Лохиранте никогда не слыхали о воровстве, но раз Евсей все-таки опасался, тюки должны быть очень дорогими. Жена Пуксу-Петри с редким именем Суарание, шутя переделанное односельчанами в Саварние, что означало прокисшее мямми[10] — толстая коротенькая тетка, сгорала от любопытства, разглядывая тюки, но, конечно, не осмеливалась спросить, что в них. Тюки отнесли в горницу, где летом помещали спать гостей. В горнице не было печки и над ее потолочными досками не было насыпано слоя земли для утепления. Но дверь горницы запиралась на замок, единственный замок во всей деревне. Из избы через сени в горницу проникало ровно столько тепла, что окна в ней зимой покрывал толстый слой инея.

— Занимайтесь своими делами, — распорядился Евсей, — мне надо разобраться в товарах. Оставь мне ключ.

Немного погодя у тетки Саварние нашлось дело в коровнике, и, направляясь туда, она на цыпочках подошла к двери горницы и заглянула в замочную скважину. В горнице горела маленькая керосиновая лампа, в свете которой зоркий глаз хозяйки различил, что в открытых и снова завязываемых Евсеем тюках был шелк и шелковые платки. Евсей стал рассматривать какие-то шкатулки. В них посверкивали жемчужные бусы. Евсей переложил маленькие шкатулки в большую коробку, затем достал картонный ящик, полный маленьких коробок. Хотя Евсей был (по крайней мере думал, что был) в полном одиночестве, он оглянулся, прежде чем стал проверять, все ли в сохранности. В маленьких коробочках лежали золотые кольца, и было их, по мнению хозяйки, множество.

Она чуть не вскрикнула от зависти. Затем шмыгнула прочь от двери, мысленно жалуясь богу, почему одним он дает счастье и долю, а ей не дал ничего. Только имя, над которым вся деревня смеется, — баба Пуксу-Петри или Саварние. Муж подарил ей лишь один шелковый платок, и тот в день свадьбы, несколько десятков лет тому назад. Несмотря на то что платок хранился на дне сундука, он уже так слинял, что родная дочь неохотно надевала его по праздникам.