— Все ясно? — спросил секретарь райкома у присутствующих.

— Но я протестую! — возразил Яакко.

— Против чего вы еще протестуете?

— Я протестую против клеветы, — настойчивым тоном начал Яакко, но, убедившись, что его не прерывают, сбавил нажим. — Дело было так. Это очень сложная история. Одним словом, военный суд освободил меня, потом я получил назначение в другую часть, на передовую.

Архипов кивнул. Так оно и было. На фронте всякое случалось. Оказавшихся во власти минутного страха прощали, и им предоставляли возможность исправить свою слабость на передовой.

Под конец Яакко объявил:

— Я тоже получил партбилет на фронте, а это значит, что проверку прошел. Я получил партбилет осенью 1944 года. Кандидатом был год, как полагалось.

Филипп Харитонович протянул руку Архипову:

— Поздравляю и желаю вам и впредь так же быть достойным этого партийного билета.

— Спасибо.

Архипов сел, чтобы подождать остальных, как было принято. Филипп Харитонович сказал, словно сам был в чем-то виновен:

— Инцидент не входил в программу, но хорошо, что и с этим вопросом теперь все ясно.

Секретарь райкома взял список, чтобы назвать следующую фамилию. Затем снова повернулся к Яакко:

— Я хочу спросить, почему вы пришли сюда? Вашей фамилии в списке нет. Кто вам сказал, что надо прийти сегодня?

— Я сам пришел. Я уже вам писал, что моя очередь на обмен билета, наверно, уже подошла. Что я, хуже других?

— Мы производим обмен по плану...

— А почему меня запланировали в конец?

— Я просил бы не перебивать. Вы устроили уже один инцидент и сейчас пытаетесь навязать нам другой. Мы получили ваше письмо. Вы написали, чтобы в связи с выходом на пенсию вам обменяли партбилет вне очереди. Вы уходите на пенсию с работы, но не из партии. И наконец, самое главное, что касается вас. Мы стремимся к такому порядку: обмениваем партийный билет тогда, когда учетная карточка чиста от выговоров. Разве, с вашей точки зрения, это не лучше? У вас два еще не снятых выговора.

Яакко встал и, направляясь к дверям, бросил:

— Так я и думал, что вы не можете забыть личную злобу.

Он едва не хлопнул дверью изо всей силы, но в последний момент сумел сдержаться. Не годится хлопать дверьми в райкоме партии.

— Надеюсь, нам наконец-то дадут нормально работать, — произнес секретарь райкома и заглянул в список. — Следующая Ундозерова Импи Матвеевна, год рождения... Или не будем его называть?

Всех развеселила деликатность секретаря.

— Можно назвать, — засмеялась вместе со всеми Импи. — Родилась в 1923 году.

Филипп Харитонович протянул Импи членский билет и поздравил, крепко пожав руку. Затем вызвал следующего.

Импи села на место и начала перелистывать новый партийный билет. В нем было двадцать страниц для отметок об уплате членских взносов. Год и страница. Значит, через двадцать лет она снова обменяет партбилет, если будет еще жива.

Вспомнилось время, когда она впервые получила партийный билет. Импи тогда только что вернулась из эвакуации и начала работать учительницей в этой деревне, которая теперь стала райцентром. Здесь решили организовать поездку в воинскую часть. Приготовили программу из имевшихся возможностей: песни, танцы, декламирование стихов. Импи вызвалась рассказать о жизни тыла во время войны. У нее были свои впечатления об одном совхозе Новосибирской области, где работали, не считая часов. Все для фронта, все для победы. По карточкам получали скудные нормы продуктов, но даже из них ухитрялись экономить на посылки фронтовикам, отвозить которые снаряжали делегации. Импи тоже однажды попала в такую делегацию. Везли копченое мясо, табак-самосад, теплые рукавицы — все, что должно было обрадовать фронтовиков. Они с подарками прибыли в одну из воинских частей Карельского фронта, которая была на отдыхе. Их приняли тепло. В большой землянке устроили пирушку. Голодные гости не прочь были поесть. В тот вечер они, наверное, съели больше, чем привезли, но намерения все же у них были благие.

Когда Импи уже в мирные дни рассказывала об этих временах, однажды среди слушателей оказался представитель райкома. Он похвалил ее рассказ и спросил, це смогла бы она стать постоянным пропагандистом. Он удивился, узнав, что Импи беспартийная. Почему она не в партии? Почему?

Тогда Импи впервые задумалась, готова ли она вступить в партию.

Когда все из этой группы получили новые членские билеты и их всех еще раз поздравили и пожелали успехов в труде, секретарь райкома попросил Архипова и Импи остаться. Филипп Харитонович обратился к Архипову:

— Садитесь, пожалуйста. И Импи Матвеевна, хотя тебя я долго не задержу. Так. Сколько времени вы, Павел Николаевич, живете в Карелии?

— С 1941 года. Прибыл сюда солдатом из Ярославской области. Отсюда можно отнять пять лет учебы в Ленинграде. Потом вернулся в Карелию.

— Я считал вас намного моложе. Вы, видимо, занимаетесь спортом?

— Меньше, чем прежде.

— Наверное, и не выпиваете?

— Почему? На фронте привык принимать нормированные порции. А после войны хотя бы по столько, чтобы не забыть вкуса, — ответил Павел Николаевич с улыбкой. Его удивило, почему секретарь райкома задает такие вопросы.

— Как думаешь, Импи Матвеевна, можем мы считать Павла Николаевича карелом или хотя бы коренным жителем Карелии? — спросил Филипп Харитонович. — Одну минутку, Павел Николаевич. — И снова к Импи: — Таня возвращается с работы после шести, дети немного раньше. Я попытаюсь попасть домой в седьмом часу. Переночуешь у нас, договорились?

— Завтра в двенадцать я должна быть на уроке.

— Поедешь утром восьмичасовым автобусом.

Импи кивнула и вышла. Филипп Харитонович задумался, потом спросил у Архипова:

— М-да... Вы виделись со Скворцовым, с тем москвичом?

— Виделся. Он приглашал меня к себе. Ничего более нового я ему не мог сказать, кроме того, о чем говорил раньше.

— А Тимофей Терентьевич? Как он относится к этому?

— Ничего не говорит. Только о текущих производственных делах.

— Понимаю. Он такой человек. С крепким характером и излишне самоуверенный.

— Но как знаток дела и руководитель он способный. Он сделал много хорошего.

— Если бы не было финансовых нарушений, то обо всем остальном было бы легче разговаривать.

— Но нельзя же его обвинить в финансовых злоупотреблениях ради самого себя, — убеждал Архипов.

— Это верно. А незаконные приписки к отчетам? Иначе это не назовешь, как преступление.

Павел Николаевич и сам это понимал, но посмотрел на первого секретаря райкома со страхом. И осторожно поинтересовался:

— Могу ли спросить? На бюро вы будете ставить этот вопрос как отчет о деятельности или как персональное дело?

Вопрос был мучительным для Филиппа Харитоновича. Он долго думал над ним.

— Это неизбежно. Но я, во всяком случае, не хотел бы этого.

— Неужели нельзя никак избежать?

— Едва ли мы сможем, но... смягчить можно было бы.

— Как?

— Только он сам в состоянии смягчить остроту вопроса.

— Но как? — повторил Архипов.

— Как надлежит коммунисту в подобном случае. Он должен сам это понимать не хуже нас.

— Признаться, как обстоят дела, так?

Филипп Харитонович прикусил губу.

— Не знаю, какое другое слово подошло бы к этому. Пришел бы в райком и рассказал все, как есть... У вас, Павел Николаевич, есть авторитет на стройке...

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы вы попытались поговорить с ним, объяснить...

— Вам известно его отношение ко мне.

— Это такое дело, в котором коммунисту надо быть выше личных взаимоотношений.

— Не знаю, удастся ли мне это. Сильно сомневаюсь.

Филипп Харитонович сам сомневался. «Ладно, придется мне попытаться поговорить с ним по душам», — решил он и сразу почувствовал облегчение, как будто все уже встало на свои места.

Он спросил о другом:

— Что это Яков Львович обрушился на вас?

— Вы должны знать его лучше, — Павел Николаевич пожал плечами. — Я отстранил его от работы. Не знаю, о чем они там с начальником договорились. Может быть, о том же, о чем и с Ларионовым.

— А что с Ларионовым?

— Ему нашли какую-то ставку и оформили приказом.

— И работает?

— Оратором. Языком мелет. Наверное, и сам не знает, по какой ставке зарплату получает.

— А ведь человека надо спасти. Я имею в виду Тимофея Терентьевича.

— Надо, товарищ первый секретарь.

Не договорившись ни до чего конкретного, они распрощались, и Архипов ушел.

Филипп Харитонович сел за свой стол, открыл папку с очередными неотложными делами, но сосредоточиться не смог. «Товарищ первый секретарь», — сказал Павел Николаевич. Раньше он величал по имени и отчеству.

У Импи в райцентре нашлось столько дел, что она забыла пообедать. Это было у нее в порядке вещей. Она вспоминала о еде, только почувствовав голод. Сходив в районо, в книжный магазин и еще во много других учреждений, Импи вдруг отметила две совершенно различные вещи. Времени было уже больше шести, и, во-вторых, — как выросло это село за последнее время. Правда, величину села она определяла только по количеству электроосвещения. На безоблачном небе долгих зимних ночей не светила луна. Только яркие звезды мерцали. В учреждениях, куда Импи заходила, было очень тепло, как по этому времени года и полагалось. Тем холоднее казалось на улице. Морозный воздух бодрил и заставлял спешить.

Хотелось снова посмотреть на новый партбилет. Там, в райкоме, было неудобно долго любоваться им. Не первый членский билет у Импи. Но этот был новый, с торжественно простым портретом Ленина на обложке. Импи было неприятно смотреть в райкоме на одного незнакомого мужчину, который взял у секретаря райкома новый членский билет, не поблагодарив за поздравление, и сунул его в карман, даже не взглянув, словно получил зарплату.