Вскоре Импи припомнилось совсем другое: что бы подарить детям Хилиппы и Тани? В какой магазин надо еще сходить?

Промтоварный и продуктовый магазины размещались в одном здании, только имели отдельные входы. Новый год был уже отпразднован, а на витрине еще красовались елочные игрушки. Ей понравилась Снегурочка, над большими синими глазами которой были наведены такие натуральные серебристые полоски инея, что Импи потрогала их пальцем, не растают ли от тепла. Кукла закрывала глаза, если ее наклоняли. Маленькую белую шубку можно было снять и под ней увидеть сарафан с блузкой. Так что Снегурочка вполне подходила и к лету. Импи купила сразу две: детям Хилиппы и себе. В продуктовом магазине она купила торт и конфеты.

Выйди из магазина она направилась в кратчайшим путем к дому Хилиппы, но, не успев отойти далеко, услышала, что ее зовут. Полная женщина догнала ее и начала сразу же упрекать:

— Ну ты и загордилась, не хочешь даже поздороваться.

— Варвара Степановна! Где бы я успела поздороваться?

— В магазине. Я только отошла от кассы, когда ты выскользнула за дверь.

— Да что ты? Я не заметила.

— Была и я когда-то молода, да не так горда. И нас, старых людей, надо замечать и помнить.

— Нашла молодую. И какая ты старая?

— Зайди ко мне. Учителям не подобает браниться на улице.

— Я как раз собиралась зайти к тебе, — соврала Импи, — только...

— Рассказывай, — засмеялась Варвара Степановна. — Собиралась зайти, а сама шла, задрав нос, мимо моего дома и даже не взглянула на него.

Пришлось вернуться. Пройдя метров двадцать, они вошли во двор маленького одноэтажного, обшитого досками дома с двумя входами. Один из них вел в квартиру Варвары Степановны. Квартира состояла из одной комнаты, кухни и маленькой кладовки. Было уютно и чисто, все предметы стояли на своих местах, словно хозяйка заранее знала о приходе желанного гостя. Так было всегда у Варвары Степановны. Еще тогда, когда она работала учительницей географии, ее знали как аккуратного и точного человека. Когда она с урока входила в учительскую, она не отвечала ни на чьи реплики, даже директора школы, прежде чем не укладывала на место классный журнал и карту. Она не бросала их куда попало, а только на отведенные им места.

Пока Импи снимала пальто, хозяйка разложила покупки в кладовке и в кухне. Затем она вернулась в прихожую и перевесила пальто Импи на ту вешалку, где должна висеть верхняя одежда, выровняла линию сапожек, чтобы один не выступал дальше другого ни на сантиметр.

— Кофе или чай будем пить? — спросила она. — И то и другое будет готово тотчас, потому что вода уже кипит.

— Я только что поела.

— Разве ты не помнишь, что меня никто не может обмануть? Я различаю вранье по голосу и по глазам. Почему бы ты только что поела, когда уже вечер и направлялась ты в гости к Филиппу Харитоновичу?

— Откуда тебе это известно?

— А к кому другому ты могла идти в том направлении, если не к нему?

Импи осталось лишь рассмеяться. И в этом была она, Варвара Степановна. У нее была необъяснимая способность угадывать, кто врет, а кто говорит правду. К этому привыкли даже ученики. Если у них уроки были не выучены, им приходилось сознаваться. Никто не отваживался выйти к карте в надежде на везение.

— Секретарь райкома может и подождать, — заявила Варвара Степановна, угадав и то, что Импи приглашена именно к этому часу. — Скажешь ему прямо, что я вернула тебя с пути обратно. Чтобы попасть к Филиппу Харитоновичу, тоже приходится ждать.

Импи принялась помогать накрывать на стол, но со смехом вынуждена была отказаться от этого, ибо сахарницу поставила слишком близко к масленке. И ваза с пирожными очутилась не на своем месте.

— Удалось ли тебе в Финляндии повидать школы? — спросила хозяйка, когда они сели за стол.

— Я ведь не успела еще сказать тебе, что ездила туда.

— Об этом сообщили по радио. Веришь?

— Не верю.

— И не верь, когда врут. От других я это слышала.

Варвара Степановна умела так слушать, что с нею становился разговорчивым даже молчаливый человек. Импи не относилась к самым молчаливым. Рассказ Импи о школах Тампере действительно заинтересовал хозяйку. Импи похвалила архитектуру финских школ, которые видела не только в Тампере. Ей также понравилась обстановка, в которой происходило обучение труду, и то, что уже на уровне народной школы[11] дети получают основы некоторых профессий, например шофера или тракториста. Хорошо поставлено также обучение домоводству. Девочкам надо уметь делать по дому все, научиться уходу за детьми, содержанию в порядке вещей, кулинарии, на которую там обращают особенное внимание, культуре сервировки стола и так далее.

— Девочки должны уметь накрывать стол почти так же хорошо, как ты, — добавила Импи смеясь.

— Это-то относится к первым навыкам культуры, — ответила Варвара Степановна, не приняв слов Импи за комплимент. — Что касается обучения труду, то этого и нам надо добиться.

— И добились уже в городах. Я тоже рассказывала о городских школах у нас. В деревенских, какие нам показали, мы не видели мастерских для трудового воспитания.

— На уроки туристов, конечно, не пустили?

— Мне предложили послушать урок финского языка. Там несколько иная методика, чем у нас. Пока не могу сказать, лучше она или хуже.

— А как поживает твоя дочка в Петрозаводске? — спросила Варвара Степановна.

— Я посоветовала ей поступить на финно-угорское отделение, она не послушалась. Пошла на физико-математический факультет. Ей лучше знать. У нее вся жизнь впереди. Знаешь ли, у меня сегодня особенный день.

— Во всяком случае, не день рождения. Что же случилось?

— Я получила вот это, — Импи достала из сумочки новый партбилет, но не сразу дала Варваре Степановне, а сначала рассмотрела его сама. Когда она показала ей, хозяйка достала свой.

— Смотри, какие одинаковые.

— Да, одинаковые, — немного подумав, подчеркнуто сказала Импи.

Варвара Степановна более четырех лет была уже на пенсии. Но регулярно ходила на учительские собрания и взяла на свою ответственность работу с родителями, принимала участие и в работе Общества по охране памятников.

— Родителей, скажу я тебе, воспитывать намного труднее, чем детей. Иногда с ними просто теряешься. Некоторые не понимают простейших вещей. И что хуже всего, их нельзя заставить слушаться. Им нельзя задать домашних уроков, их нельзя вызвать, чтобы поругать и пристыдить перед лицом класса или собрания. А иногда хотелось бы. Кое-кому сказала об этом прямо.

— И как они отвечают?

— Как? Только посмеиваются. Один механик, сын которого самый большой лентяй в школе, со смехом спросил, что бы я сделала ему, отцу, если бы у меня было право вызвать его к карте и поставить перед всем классом? Показала бы я ему какую-нибудь новую, неизвестную часть света?

— А ты?

— Ответила, что новой части света не показала бы, но наверняка показала бы, где раки зимуют. Короче говоря, приструнила бы отца, чтобы держал сына в узде... Слушай, Импи, тебя что-то тревожит. Скажи.

— Меня ждут.

— И не пытайся обмануть старую лису. Вижу по твоим глазам. Скажи, что у тебя на сердце.

— Ну хорошо, Варвара Степановна, в каком концлагере ты была во время войны?

— Эх ты, Импи! Хорошо, что ты учительница. Дипломата из тебя не получилось бы, как ни старайся. В каком лагере я была, я уже рассказывала, и у тебя память хорошая. Ты хочешь спросить о чем-то другом.

— Ни за что не угадаешь, о чем.

— Попробую. Ты была в Финляндии. Ты видела бывшего коменданта нашего лагеря. Ты была у него в гостях. Правильно угадала?

— Теперь я ничего не понимаю. Не могла же ты послать сыщиков за мной.

— Нет, конечно. Ты сама это рассказала.

— Ни слова об этом я еще не говорила.

— Говорила. Тут всего лишь маленькая арифметическая задачка на сложение, больше ничего. Вместо чисел только надо сложить кое-что... Комендант лагеря был родом из Лохиранты, Унтамо, бывший Ундозеров. Ты ездила к родственникам, это ты сказала, уезжая туда.

— Подожди, но откуда ты знала, кто этот родственник. Ундозеровых в Лохиранте было много.

— Ты сама только что сказала.

— Я снова ничего не понимаю.

— Ты сказала это своим вопросом, в каком лагере я была, хотя помнишь и без этого. Ты сказала это глазами, интонацией, выражением лица. Я произвела сложение: Лохиранта, твоя фамилия, которую родственник изменил на Унтамо, прибавила к этому твой вопрос и выражение лица.

— Вот это да! Больше мне нечего сказать.

— Но я могу кое-что добавить.

— Что ты к этому можешь добавить?

— То, что этого лейтенанта Унтамо я больше не хочу знать. И то, что ты после этого тоже не захочешь встретиться с ним.

— Боже мой, мне просто страшно, как ты можешь видеть человека насквозь.

— Подожди-ка. Что же в сумме получилось из нашего сложения после добавлений? То, что раз мы обе уже не хотим его видеть, то мы не хотим и говорить о нем.

— Но ведь у тебя в память о лагере остались...

— Шрамы? Они уже незаметны. Только отсюда я не могла их стереть и, вероятно, никогда не смогу, — Варвара Степановна показала на свою голову и на сердце. — Человеческая память так упряма. Теперь я хотела бы спросить у тебя...

— Спрашивай.

— Это твое личное дело, и ты можешь ответить, что оно меня не касается. Старые люди иногда становятся любопытными. Я о том, встречала ли ты в последнее время Тимофея Терентьевича или слышала ли что-нибудь о нем?