Импи покраснела и недовольным тоном отрезала:

— Нет. И не слышала. О нем тоже не будем говорить.

— Извини меня... Я просто спросила, потому что одна знакомая учительница из Утуёки рассказала, что туда частенько стали наведываться ревизоры...

— Меня интересуют только школьные инспектора, и те, что приезжают в Мянтуваару.

— Хорошо, больше о нем ни слова.

Старая учительница так внимательно посмотрела на Импи, что та опустила глаза, не выдержав ее взгляда. Она покраснела, затем попыталась переменить тему разговора:

— Варвара Степановна, звучит сентиментально, но это правда... Мы когда-то работали в одной школе, но я вспоминаю тебя всегда как послушная ученица — хорошую, строгую учительницу. Прямо хочется поблагодарить тебя.

— Ну-ну, поплачь еще тут.

— Похоже, и ты прослезилась, — усмехнулась сквозь слезы Импи. Затем вытерла глаза. — Не хочется уходить.

— И я бы не отпустила тебя, но раз тебя там ждут, тебе пора уже идти. Такой уж я педант.

Импи открыла сумку и достала оттуда Снегурочку.

— Купила такой сувенирчик тебе, хотя Новый год уже прошел. Бери, бери, у меня есть еще другая.

— Ой, какая прелесть! — Варвара Степановна залюбовалась куклой. — Как мило ты сделала, подарив ее мне. И так красиво сумела слукавить.

— Опять?

— Конечно, опять. Ты купила одну Снегурочку детям Филиппа Харитоновича, а другую себе. Так ведь?

Импи только утвердительно засмеялась, и Варвара Степановна продолжала:

— Но я верю тому, что сейчас ты подарила куклу мне от всего сердца, что я тоже читаю в твоем лице. За это большое спасибо.

Варвара Степановна в порыве нежности обняла Импи, что она делала нечасто. Она поставила Снегурочку на комод, на самую середину, говоря:

— Сама решай, кто останется без Снегурочки: дети Филиппа Харитоновича или ты сама.

Прощаясь с Импи, она напомнила ей:

— Помни хотя бы одно. Когда попадешь в эти края, то не проходи, задрав нос, мимо окна старой женщины, а зайди поздороваться с ней. Не обращай внимания на мое ворчание и на поучительный тон. Это у меня в крови. Старые люди все такие.

Семья Хилиппы была в сборе, а хозяин успел переодеться в домашнее, когда пришла Импи.

— Мы уже забеспокоились, куда ты пропала, — проговорил Хилиппя, помогая Импи снять пальто. — Прошу прямо к столу.

— Меня уже угощали.

— Не сочиняй.

— Ну не чудо ли? То же самое я сейчас сказала Варваре Степановне, и она не поверила, как я ни уверяла ее. И здесь когда говорю правду, опять не верят.

— Говори что хочешь, но за стол надо сесть, — распорядилась хозяйка. — Надо же и нам поесть, мы все тебя ждали.

— Я догадался, что ты там задержалась, — уныло сказал Хилиппя, садясь за стол. — Наверное, она успела выложить все, что имеет против меня?

— Против тебя? — удивилась Импи. — Ни слова. Вернее, только одно, что первый секретарь райкома может и подождать гостя, как приходится другим ждать у него в приемной.

— Случается и такое, ничего с этим не могу поделать. Но есть у нее против меня и другое.

— Что именно, если не секрет?

— У нее было холодно?

— Не-ет, печка была недавно истоплена.

— На моей совести лежит ее квартирный вопрос. Я в такие дела вмешиваюсь только в крайних случаях, но ей я обещал помочь. Куда это годится, чтобы старая, заслуженная учительница жила в деревянном доме, в котором тепло, только пока печка топится. И даже нет водопровода.

— Она ни словом не пожаловалась.

— Она и мне сама не пожаловалась, люди говорили. Сама она ко мне приходит по другим вопросам. Если бы я попытался выполнить все ее требования, то райком не успевал бы делать ничего другого, кроме как заботиться о школах и домашних условиях учеников.

— Варвара Степановна права, — заметила Таня.

— Слышишь? — засмеялся Хилиппя. — Варвара Степановна нападает на меня уже с помощью жены. Если бы позволяли правила воспитания, она мобилизовала бы и детей в помощь себе.

Дети не прислушивались к разговору взрослых. Они поужинали раньше и теперь в другой комнате смотрели телевизор. Когда был выпит чай и вынесена посуда, хозяйка приготовилась услышать рассказ Импи о поездке в Финляндию. Но Хилиппя начал разговор совсем о другом, и она ушла к детям и к телевизору.

— Деловой человек этот Архипов, — начал Хилиппя. — Ты давно знакома с ним?

— Не знакома, только вижу иногда. Знаю, что он инженер из Утуёки. А что?

— Не дает мне покоя положение на стройке.

— Боюсь, что я не смогу тебе в этом ничем помочь... Импи смешалась. Видимо, вопреки ее словам, интерес у нее пробудился. Хилиппя почувствовал, что может продолжать:

— За все, что там происходит, ответственность ложится, — Хилиппя не назвал имени, — конечно же на начальника строительства.

— Почему ты говоришь об этом мне? — произнесла Импи с деланным зевком.

— Говорю как коммунистке.

— Брось. Говори тем коммунистам, которые понимают в этом деле.

Но Импи не умела играть. Хилиппя улыбнулся и продолжал:

— Начальник стройки опытный работник и хороший специалист, но возраст берет свое. Он стал недоверчивым. Думает, что кто-то хочет занять его место, и тогда он уже не будет незаменим...

— Незаменимых людей нет, — лениво проговорила Импи общими словами.

— Он сам это знает и боится. Он назначает на ответственные посты людей без достаточного специального образования, таких, которые способны только исполнять и поддерживать его во всем, но не помышляют сесть на его стул. Такое тепленькое место получил и Ларионов из Мянтуваары. А толковых людей поставил на канцелярскую работу, с которой легко справится честный работник со средним образованием.

— Не ценишь ты среднего образования.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ты спрашивал об Архипове. Это его там отстранили?

— Импи, я хочу говорить о более серьезных вещах... Речь не об Архипове. Он один из тех, кого нельзя отстранить. Он на своем месте и не мечтает о кресле начальника. Он озабочен как коммунист. Дело зашло так далеко, что в отчетах главку дают неверные сведения. Выплачивают премии за невыполненные работы, за достижение недостигнутых целей. Об этих вещах, разумеется, пока не надо распространяться...

— Тогда не распространяйся.

— Тебе я все-таки хочу рассказать... Послушай, будь добра. Он такой человек, я имею в виду Тимофея Терентьевича, которого надо предостеречь от неприятностей, пока не поздно. Или хотя бы уменьшить эти неприятности. Фронтовик. Сделал очень много хорошего. И сможет еще сделать. Я верю в это. Таким людям надо помогать.

— Как?

— Делу помочь может сам Тимофей Терентьевич. Надо, чтобы он понял. Мужественный человек должен уметь подавлять свою гордость и быть честным. Честно рассказать перед партией, как обстоят дела, и вместе найти выход из создавшегося положения.

— Чего ты от меня хочешь? — грозно, но с беспокойством спросила Импи.

Хилиппя проявил осторожность:

— Архипов не верит в свою возможность повлиять на начальника. У них такие натянутые отношения.

От Импи не ускользнуло его ударение на словах «у них». Она ответила:

— Кажется, с меня хватит. Я думала, у тебя будет ко мне другой разговор. А может, я успею еще сегодня в Мянтуваару?

— Во всяком случае, не на автобусе.

— Твою служебную машину не попрошу.

— Поедешь завтра. Перейдем в таком случае к более легким вопросам. Как дела у вас в школе? Что там нового?

— Жаль, что в райкоме относят школьные проблемы к более легким вопросам.

— Уже по этим словам можно понять, что ты сегодня вечером была у Варвары Степановны.

— Ой, как я хотела бы обладать твердостью Варвары Степановны!

Вошла хозяйка и стала тут же накрывать на стол для очередного чаепития.

— Ты когда-нибудь слышал о моем дяде? — спросила Импи за чаем.

Хилиппя вспомнил:

— О твоем дяде? Что-то рассказывала мама. Твой дядя уехал в Финляндию очень давно, так ведь?

— Задолго до моего рождения. Я виделась там с ним.

— Наверное, очень стар?

— Очень стар. Но знаете, что он делал во время войны? Он был начальником концлагеря. Того лагеря, в котором находилась Варвара Степановна.

— Вот как.

Импи удивляло, почти обижало то безразличие, с каким Хилиппя произнес это и следующее:

— Надо же им было и туда кого-то найти.

— Но почему нашли именно его?

— Видишь ли, у воюющих стран такой обычай, что они не советуются друг с другом по таким вопросам.

Улыбался один Хилиппя. Затем он согнал улыбку с лица и спросил:

— По какому праву ты взваливаешь на себя моральную ответственность за человека, которого до этого даже не встречала?

— Разве я взваливаю? Но он тоже Ундозеров. Или был им. Теперь он Унтамо. Нашел же фамилию! Унтамо в «Калевале» — рабовладелец, он сжигает дома и убивает родственников. А этот Унтамо сейчас старик. Сидит в комнате, обставленной современной мебелью, смотрит телевизор и рассуждает о карельском духе.

— Он же родом отсюда, из Карелии.

— Но ты знаешь, что такое карельское начало или дух, по его мнению? Это значит, что жизнь должна остановиться у нас на месте, тогда как везде она развивается и изменяется. Он посоветовал мне познакомиться с его библиотекой. Познакомилась. Его карельский дух — это далекое прошлое, которое, по его мнению, надо вернуть. И если бы он хотел изменений у нас, то только в том понимании, в каком оттуда несколько раз пытались нам навязать. Над ним смеются даже в его семье.

Импи показалось, что Хилиппя слушал как-то рассеянно, возможно озабоченный другими делами. Но нет, он слушал внимательно. Он вопросительно посмотрел на Импи, хотя в голосе не слышалось вопроса: