— Кто эта тетя?

— Тише, — потребовала Настя, потом прошептала: — Моя бывшая учительница.

— Вон что. На такую она и похожа.

Настя сердито ткнула его локтем в бок, и парень снова замолчал.

Импи знала, чей это сын, а парень ее не знал. Ей было неприятно, что, не желая слушать, она тем не менее слышит разговор между ним и Настей. Он говорил:

— Послезавтра здесь будет какой-то концерт и танцы. Я приеду за тобой на машине.

— Не приезжай. Мне будет некогда:

— Обойдутся твои норки без тебя. Все равно их прирежут, как бы ты ни ухаживала за ними.

— Какой ты злой!

Импи смотрела в окно, которое сначала было затянуто льдом, но стало оттаивать. Мимо проплывали зимние пейзажи. Большие комки снега держались на ветках, качающихся под слабым ветром. Пни походили на грибы-великаны с серыми ножками и ослепительно белыми шляпками. А затем снова тянулось ровное поле без единого следа. Болота напоминали ламбы, а ламбы — болота. Красивая карельская природа в своей зимней роскоши.

Парень говорил Насте:

— Мой предок, кажется, собирается писать мемуары. Мемуары тем хороши, что с их помощью исправляют ошибки, совершенные на жизненном пути.

Это рассмешило Настю. Парень продолжал:

— Я тоже начну писать мемуары, когда время подойдет. Например, об этом дне, что ехал в автобусе среди народа. Это ведь модное слово: ближе к народу, среди народа. Я напишу, что мне выпала в этот день честь сидеть рядом с человеком, который стал знаменитостью. Ее портрет висел на Доске почета для прославления ее всем народом. Она любила свою работу, которая давала стране валюту. Она была в первых рядах соцсоревнования, она вдохновляла других, она...

— Зачем ты так? — спросила девушка, чуть не плача.

— Но ведь это правда.

— Зачем ты издеваешься надо мной?

— Я не над тобой издеваюсь.

— Тем хуже. Ты издеваешься над всеми.

— Не сердись. Я пошутил... — Парень попытался взять Настю за руку, но она вырвала ее и отвернулась к окну. Но смотрела она не в окно, а в пол.

Импи почувствовала дрожь. Как этот юноша мог вырасти таким? Девушка была права, он оскорбил всех. Импи оглянулась, стараясь понять, слышал ли кто-нибудь ту беседу. Пожилая соседка спала, другие разговаривали или спокойно смотрели в окна. Импи подосадовала: надо было сказать парню что-нибудь резкое. Имела ли она, Импи, право молчать? Для того ли ей вчера дали новый партбилет, чтобы она молчала, когда шельмуют то, что нам дорого. И кто! Мальчишка, от которого еще никому не было пользы ни на копейку!

И все же Импи промолчала. Потому что могло ведь лучиться так, что она была бы матерью этого юноши. Импи показалось, что есть и ее вина в поведении парня. в автобусе ехали люди, которые знали Импи, и парня, и отца парня, Тимофея Терентьевича. Ее возбуждение было бы истолковано как угодно, только не в истинном свете.

Автобус приближался к зверосовхозу. Настя протянула руку Импи, обернувшись к ней всем телом:

— Импи Матвеевна, передайте маме большой привет. Я позвоню ей в восемь часов вечера.

— Можно ли мне рассказать твоей маме о Доске почета? — Импи не выпускала Настиной руки из своей. — Пусть она уже сегодня порадуется.

Девушка с минуту поколебалась, затем кивнула головой. Импи сказала:

— Я рада за тебя, Настя.

Настя одна вышла на этой остановке из автобуса.

В Утуёки выходили многие, почти пол-автобуса, в том числе пожилая соседка Импи. Когда она уже прошла к двери, Импи сказала парню спокойно и почти дружески:

— Молодой человек, у меня к вам небольшое дело.

Парень недоуменно обернулся. Импи прошептала ему тихо, словно поверяя тайну:

— Молодой человек, вы вели себя по-свински. Во-вторых, оставьте Настю в покое. Поняли?

Парень сначала обалдел, потом придал своему лицу ыыражение спокойного безразличия, приложил руку к сердцу и произнес иронически:

— Пардон, мадам.

Когда автобус снова тронулся, Импи почувствовала отвращение к случившемуся. Но она решила, что не могла не сказать парню такой фразы. Ее лишь удивляло, как Тимофей Терентьевич проглядел воспитание сына. Сын, конечно, избалован, у отца не нашлось времени для его воспитания. Импи не могла, не хотела упрекать Тимофея Терентьевича. У человека хватает забот... Хилиппя вечером говорил о них. Прямо намекал, не сможет ли Импи помочь. Она решительно отвергла его просьбу и сделала вид, что не поняла его. Разумеется, она не станет говорить о сыне и вмешиваться в это, но другое дело...

В последний раз Импи говорила с Тимофеем Терентьевичем много лет назад. Иногда они случайно встречались на каких-нибудь торжествах или других подобных мероприятиях. Кивали друг другу в знак приветствия. Как может она теперь начать говорить с бывшим мужем о том, что ему грозит опасность, и советовать, чтобы он подумал о деле. Это очень трудно, но Импи, все взвесив, поняла: она должна что-то предпринять. Для начала надо позвонить и попытаться высказать это по телефону. Или уговориться о встрече. Импи обязана это сделать, забыв о личных взаимоотношениях.

Приняв твердое решение, Импи успокоилась.

Она с нежностью подумала о Насте. Как хорошо, что девушка, услышав новость, прежде всего подумала о матери. Бедняжка! Импи улыбнулась, вспомнив, что Настя поспешила сообщить радостную «тайну» и бывшей учительнице.

Настя хорошо училась в школе. Была послушной и тихой. Но так ли было на самом деле? Импи снова задумалась. Настя хорошо декламировала стихи. Однажды, декламируя перед всем классом, девочка запуталась, сделала паузу. Импи ждала, не глядя на ученицу, потому что это только усилило бы смущение девочки. Один мальчик засмеялся. Импи усмирила его движением бровей, а затем взглянула на Настю как раз в тот момент, когда девочка показывала язык мальчику. Импи не смотрела на девочку, когда та проходила между рядами парт на свое место, как вдруг раздался мальчишеский вопль. Это означало, что Настя мимоходом ущипнула мальчика.

— Что случилось? — строго спросила Импи.

— Настя дерется, — ответил мальчик.

— Это правда?

Настя встала и ответила, глядя ясными глазами на учительницу:

— Еще не дерусь, но на перемене я ему покажу.

И показала. Когда Импи ругала ее за драку, девочка стояла молча, упрямо уставившись в пол.

Почему она теперь стала такой робкой, что не сумела дать сдачи парню, думала Импи. Она решила серьезно поговорить с Настей, когда та приедет в Мянтуваару повидаться с матерью. Для учительницы Настя все еще оставалась ученицей.

Когда Тимофей Терентьевич пришел домой пообедать, сын спал, но тут же проснулся.

— Опять гулял? — сердито спросил отец. — Что за напасть, уже и дома не ночуешь. Где ты был?

Парень поднялся, зевая и потягиваясь. Он не счел нужным ответить. Сказал только:

— Меня уже выругала одна тетка в автобусе. Неужели тебе охота вслед за ней долбать меня?

— За что она тебя выругала? — спросил отец так, что сын мог бы и не отвечать, но он сказал:

— Откуда я знаю? Может, потому, что я не сказал ей ни слова. Такое отсутствие внимания оскорбляет.

— И ты даже не знаешь, кто она?

— Неужели я должен был полюбопытствовать? Какая-нибудь злая старая дева. Как же ее называли... Вроде Матвеевной.

— Импи Матвеевна? — встрепенулся отец, но это ускользнуло от внимания сына.

— Кажется, так. Учительница. Ты, конечно, знаешь всех.

Отец отвернулся от сына, рассматривая какие-то бумаги на столе.

— Она поехала дальше, в Мянтуваару? — спросил он.

— Возьми машину и поезжай следом, может, догонишь.

— И за что она напустилась на тебя?

— За что, за что... Привязалась как репей. Без всякой причины назвала свиньей. У-чи-тель-ни-ца!

— Так и сказанула, хе-хе? — вырвался у отца принужденный смешок. — Была, верно, просто не в духе. Слушай, не рассказывай этого матери. Она и без того нервничает из-за тебя. И не называй имени этой... этой женщины.

— Пожалуйста. Я и так уже почти забыл:

— Спроси у матери, готов ли обед.

Сын вышел в кухню. Тимофей Терентьевич сам последнее время был в плохом настроении. Рассказ сына о случае в автобусе прогнал на время другие заботы. Как изменилась Импи, подумал он с оттенком грусти. Как могла она унизиться, обругать сына из-за отца! Другого объяснения ее поступку он не нашел. Ругала бы отца, а не невинного сына. Сама ведь она, Импи, захотела развода. Импи, Импи, так оно и получается в жизни.

— Мама сказала, что если мы поедим в кухне, то можно уже начинать, — сообщил сын.

— В кухне, в кухне... С чего она это, черт побери, взяла! Сколько раз твердит одно и то же. У нас есть для этого столовая, и, вероятно, я заслужил, чтобы обед приносили туда.

Хозяйка через открытые двери слышала эти слова и кинулась выполнять волю хозяина. Сегодня и это показалось ему противным. Импи не вела бы себя так покорно. Она бы сумела ответить, постоять за себя. Хотя Импи не была бы такой домашней хозяйкой.

— Я собираюсь в ближайшие дни поехать в Ленинград, — решительно заявил сын.

— Кому ты там нужен?

— А что мне здесь делать? Надо же мне на людях побывать, не то я совсем одичаю. Так что мне нужны монеты.

— Ты что, уже растратил все карманные деньги?

В правилах сына было не отвечать, если все и так было ясно. Он сказал о другом:

— Пора и мне подумать о будущем.

— Будто бы ты начал умнеть? — с сомнением произнес отец. — Не надеешься ли ты попасть в университет посреди учебного года?

— Попаду хотя бы в законный брак.