— Значит, смеются. Во всем этом смысла не более, чем в бреде престарелого человека. Со сменой поколений меняются и представления.

— Он начал тебя экзаменовать, — засмеялась Таня.

Импи улыбалась: «Следовательно, Хилиппя хотел удостовериться, действительно ли я так думаю».

— Подобные мысли гнездятся в голове не только одного престарелого человека. Не стоило бы издавать литературу такого направления для нескольких стариков. Если в одной семье посмеются над таким бредом, в другой могут отнестись к нему серьезно.

— У меня там спросили, есть ли у нас хотя бы чувство национального самосознания...

— А есть ли оно у нас или нет? — Хилиппя улыбался. — Если есть, то какое оно?

— Ты шутишь?

— Хочу знать твое мнение. Я родился позже, в другое время. Разве не так, что национальный вопрос можно рассматривать лишь на фоне исторического развития, в связи с социальными и экономическими условиями. Ты, верно, думала над такими вопросами?

— Держись, Импи, — посоветовала хозяйка. — Я пойду укладывать детей спать.

— Одну минуту, — Хилиппя встал, открыл форточку, достал из-за книг на стеллаже пачку папирос, закурил и спрятал пачку обратно. Он сделал несколько жадных затяжек под форточкой, затем скомкал и спрятал окурок. — Я бросил курить, но иногда очень хочется затянуться. Во время серьезного разговора тоска по куреву мешает.

— Так ли уж это серьезно?

— Значит, есть ли у карел национальное самосознание и какое оно?

— Разумеется, есть у карел, как и у всех других народов. Карелы дали миру «Калевалу». В карельском национальном характере тоже есть свои черты, как положительные, так и отрицательные.

— Какие же?

— Трудолюбие, разве оно не свойственно именно карелам?

— Каким карелам? Тем, кто трудится. А тем, кто в свое время захватывал плоды чужого труда? В трудолюбии тоже различаются два национальных характера.

— Понимаю, — чуть смущенно произнесла Импи. — Далее. Карелы по натуре честны...

— Обирать другого — это честная игра?

В дверях появилась Татьяна Федоровна и сразу начала причитать:

— Ой, здесь пахнет папиросным дымом. Ну и мужчина! Где папиросы?

— У меня их уже нет.

Незаметно для себя Импи бросила взгляд на то место в стеллаже, куда была спрятана пачка. Таня перехватила этот взгляд, и вскоре пачка оказалась у нее в руках.

— Был бы хоть честным.

Импи и Хилиппя рассмеялись.

— Ты, кажется, намекнула ей взглядом, где были папиросы? — смущенно спросил он.

— Во всяком случае, не с умыслом, — засмеялась Импи.

Хозяйка вернулась в комнату, ворча:

— Не можешь угостить гостью ничем, кроме папиросного дыма. Предложил хотя бы чашку чая, если ничего другого не можешь.

— Я бы предложил, но учительницы не любят крепких напитков. Что скажешь, Импи? — Хилиппя достал из шкафа бутылку портвейна и рюмки. Не ожидая ответа Импи, Татьяна Федоровна налила во все рюмки.

— Чем еще могут гордиться карелы, кроме «Калевалы» и народной поэзии?

— Я слышала, как ты с гордостью рассказывал, что из Карелии везут даже за границу бумагу, тракторы, а скоро повезут и бумагоделательные машины...

— У нас есть электростанции и будет все, что есть у других. Кто все это строит? Чего бы мы достигли только своими силами?

Импи воодушевилась и рассказала, как в Финляндии она говорила именно о том, что социалистический труд сближает народы и является сильным противовесом национализму.

— Это важный, хотя и ясный сам по себе момент, — подчеркнула Импи. — Мы воспитаны в духе социализма и интернационализма. У нас совсем иные понятия о взаимосвязях между народами, чем у буржуазных националистов.

— И что в этом самое важное, по-твоему?

— То, что глупо ожидать, чтобы кто-нибудь из нас, хотя бы необдуманно, делал ту работу и в том направлении, какую пытались делать буржуазные националисты под флагом карельского национального самосознания.

— Есть ли такая опасность?

— Нет, если быть начеку.

— В этом ты права, — подтвердил Хилиппя.

И чтобы прекратить затянувшийся разговор, Импи попросила у Тани чашку чая.

Импи постелили на диване в большой комнате. Когда убрали посуду, Хилиппя снова сел за обеденный стол.

Обычно он допоздна работал в большой комнате. Некоторые дела спокойнее обдумывать дома, чем в райкоме.

Оставшись один, он задумался. Затем достал из портфеля кипу папок и расположил их перед собой в порядке спешности дел. Из головы никак не шли дела Утуёки. Похоже, что события приняли серьезный оборот. Он опять пожалел, что собирался просить помощи у Импи. Хотя развод Тимофея Терентьевича и Импи произошел без особой ссоры, вряд ли будет польза от этого разговора.

Затем ему подумалось о сегодняшнем разговоре с Импи. Ни она, ни он не считали вопрос о национальном самосознании современным. Но справедливо, что о нем следует думать, чтобы в будущем не возникла проблема.

Ах, эти дела на Утуёки... Несмотря ни на что, огромная гидроэлектростанция строится, и там тоже свои проблемы.

Хилиппя закрыл дверь, открыл форточку и снова закурил. Сидя в задумчивости, не заметил, что окурок погас после первой затяжки. Он выкинул его через форточку на снег, походил взад-вперед по комнате и принялся за папки с самыми срочными делами.

3. ОТЕЦ И СЫН

3. ОТЕЦ И СЫН

На следующее утро Импи вовремя пришла на автобусную остановку. Ее беспокоило, не отменен ли почему-либо рейс, потому что со следующим рейсом она не успела бы к началу своих уроков. Было без пяти. На остановке стал собираться народ... А что, если соберется так много людей, что ей не сесть в автобус? Она не смогла бы пробиться сквозь толкучку при посадке, а здесь никто не спрашивал, кто последний в очереди... А что, если...

Импи не могла побороть волнения. Так она вела себя, собираясь в путь: на автобусных станциях, на железнодорожных вокзалах, в аэропортах. Приходила всегда загодя и всегда боялась непредвиденного, что может ей помешать.

Здравствуйте, Импи Матвеевна, — услышала она сзади и повернулась лицом к молоденькой девушке, у которой по краям красной шапочки белел иней, а на щеках горел румянец. Наверное, она пришла на остановку издалека.

— Настя, неужели это ты! — Импи сразу успокоилась, словно появление Насти было верным признаком прибытия автобуса вовремя.

— Я приезжала сюда по делам и вот возвращаюсь домой.

— Я забыла... — Импи смешалась, забыв, где жила теперь ее бывшая ученица.

— А вы, наверное, и не знали, — засмеялась девушка, — потому что мы с вами давно не виделись. Я уже второй год в зверосовхозе.

— И нравится?

— Очень. Больше, чем в других местах.

— В каких других? Ты уже успела поработать во многих местах?

— Успела. Была машинисткой, счетоводом. Ни то, ни другое не понравилось. А теперь... Представляете, я приручила двух норок. Они меня узнают. Дают взять их на руки, залезают на плечи, на спину. Если опускаю их на землю, бегут за мной.

— У тебя здесь родственники или были дела?

— Меня пригласили сюда. Знаете зачем? — Настя понизила голос. — Это тайна, никому не говорите. Меня сфотографировали для районной Доски почета, и в завтрашней газете будет написано обо мне. Фотографию повесят здесь, перед клубом.

— Ой, какая большая тайна, — засмеялась Импи. — Эту тайну не должен знать никто, кроме читателей районной газеты и тех, кто пройдет мимо Доски почета. Скажи-ка, Настя, какая была первая у тебя мысль, когда ты узнала, что попадешь на Доску почета и в газету?

— Я подумала о маме. Что мама обрадуется. Подумала, что привезу ее сюда посмотреть на Доску почета. Как она там поживает? Я не видела ее уже две недели. По телефону она отвечает, что все хорошо, но так ведь мамы всегда говорят.

— А что ей сделается? Тетя Палага выглядит еще не старой, трудно поверить, что ей почти семьдесят лет. Недавно она была у меня вместе с другими земляками из Лохиранты. Весной собираются с Хеклой поехать поглядеть на родные места и порыбачить.

Народу на остановке все прибывало. Рядом с Настей появился парень в кожаной куртке, с волосами, свисающими почти до плеч. Широкие брюки касались внизу зимних башмаков на толстой подошве, явно больших ему. Импи сделала вид, что не заметила парня. Снова забеспокоилась:

— Где же автобус так долго пропадает?

— Вот-вот должен подойти, — ответила Настя, посмотрев на маленькие часики под перчаткой. — Да вот автобус и подходит.

Парень взял Настю за руку и, расталкивая других, продвинулся к самому краю площадки. Автобус остановился, и задняя дверца открылась напротив Импи. Народ начал втискиваться внутрь, и Импи старалась не отстать, но вдруг перед ней оказался парень в кожаной куртке, расчищавший дорогу Насте. Сзади послышался сердитый мужской окрик:

— Молодой человек, не безобразничайте!

— А ты что за тип? Попридержал бы язык, — выдал парень в ответ.

Импи была почти внесена в автобус. Все же она постаралась пропустить впереди себя какую-то пожилую женщину. Настя вырвалась от парня, ей дали войти, но его толпа не пропустила, и парень вошел последним.

В толкучке не было никакой надобности. Всем хватило мест. Пожилая женщина села рядом с Импи, а Настя — впереди нее. Когда парень попал в автобус, он сел рядом с Настей.

— Ведут себя, как стадо, — негодовал он.

— Помолчи, пожалуйста, — смущенно попросила Настя.

Парень послушался ее и замолк на некоторое время. Автобус тронулся. Среди пассажиров начались разговоры. На внутрирайонных рейсах почти все знакомы между собой. Из-за автобусного шума разговаривать приходилось так громко, что все слышали всех. Парень поинтересовался у Насти: