(Вот этот документ, и датирован он 30 июля 1943 года:

«Докладываю: лучшие четыре армии, механизированный и танковый корпуса из Степного фронта переданы Воронежскому фронту. Включённые в состав фронта (имеется в виду Степного. — И. К.) две армии Воронежского фронта в результате июльских боёв имеют малочисленный состав дивизий и большие потери в материальной части артиллерии и оружия. Танков во фронте мало, а в 53-й армии всего 60 танков, в 69-й армии 88 танков, а в 7-й гвардейской армии 30 танков, в 1-м механизированном корпусе 200 танков. Фронт имеет активную задачу.

Прошу распоряжений:

1. Усилить фронт одним танковым корпусом. Полагал бы возможным один танковый корпус взять у Воронежского фронта, в частности 4-й гвардейский танковый корпус или 3-й гвардейский танковый корпус от Кулика.

2. Взамен 47-й армии включить в состав Степного фронта 4-ю гвардейскую армию Кулика или 52-ю армию.

Прошу Вашего решения.

И. Конев. — А. 3.).

Выслушав командующего Степным фронтом, Николай Фёдорович, к удивлению Конева, улыбнулся.

— Всё верно, Иван Степанович, твоя позиция честна и бескорыстна, — одобрил Ватутин. — Окажись я в той ситуации, в которой оказался ты, я бы поступил точно так же. Но я не могу в чём-либо упрекнуть и Верховного, который тебя не поддержал: обстановка на Воронежском фронте требовала быстрых и неординарных решений. — Николай Фёдорович передохнул. — Это война, и тот выиграет победу, кто опередит врага хоть чуть-чуть. И это сделал Верховный. И надо ли нам сейчас ломать копья?

— Я тебе вот что скажу, Николай Фёдорович. Что касается Курской битвы, то неодновременное использование в оборонительном сражении стратегических резервов позволило лишь сорвать наступление врага. Конечно, в той сложной обстановке наша победа бесспорна и велика. Но имевшиеся у нас резервы позволили бы нам достичь больших результатов. — Иван Степанович пристально смотрел в лицо Ватутину, словно хотел что-то прочесть на нём. — По твоим глазам вижу, что со мной ты не согласен, но за то я тебя и ценю, что ты твёрдо стоишь на своей позиции, хотя, на мой взгляд, она ошибочна.

Генерал Ватутин достал папиросы и закурил. Предложил Коневу, но тот отказался.

— Успею ещё наглотаться горького дыма, — усмехнулся он.

Сделав несколько затяжек, Ватутин прошёлся по комнате. А Конев ждал, что он скажет на его последние слова. Наконец Ватутин подал голос, и этот голос слегка разочаровал Конева:

— Когда мне звонил Сталин и мы с ним заговорили о белгородско-харьковской операции, я доложил ему, что танковая армия Ротмистрова здорово выручила наш Воронежский фронт. Танки Ротмистрова совершили почти трёхсоткилометровый марш, чтобы прибыть на заданный рубеж, и с ходу вступили в сражение. Я даже чуточку позавидовал командарму 5-й гвардейской танковой. «Я разделяю ваши чувства, — ответил мне Верховный. — Но кое-кто не согласен с решением Ставки помочь вашему фронту разделаться с прорвавшимися в глубокий тыл немецкими фашистами». Хотя Верховный и не назвал тебя, Иван Степанович, но я понял, что он имел в виду командующего Степным фронтом.